Времена года - Вера Федоровна Панова

– А мы и не поддаемся, – замечает Леонид Никитич.

– Ни за что давай не поддаваться. Пусть им великолепно, а нам чтоб еще лучше. Я в бабки к вашим детям не пойду. Не надейтесь.

Она подошла к Ларисе и Юльке, стоявшим рядом у стола, обняла обеих сразу и повторила, притянув к себе обе головки, светлую и темно-русую:

– Не думайте, девочки, сами будете ребятишек растить, я не бабка, я еще работник!

Лариса и Юлька вынимали фрукты из корзины и выкладывали на блюда. Стол был покрыт виноградом и большими сливами, темно-синими и желтыми, как янтарь.

– Красота! – сказала Лариса. – Даже жалко есть.

И вздохнула о том, что Павла Петровича нет в городе и нельзя угостить его этими фруктами. Три недели назад он уехал в Москву – поработать в библиотеке Ленина, закончить диссертацию; с тех пор – хоть бы открытка…

– Ну что значит жалко! – сказала Дорофея. – На то и везла тыщу километров, чтоб вы поели вволю, только вот этих синих, Фаля, отбери с полсотни – замариновать.

– Я ужасно рада, – вдруг сказала Юлька, – что ты в таком настроении. Дело в том, что я хочу сказать. Мы с Андрюшей женимся.

Она произнесла это с обычной храбростью, твердым голосом и, договорив, облилась румянцем.

– Еще что! – сказала Дорофея. – Вы дети.

– Ну конечно, – грустно сказала Юлька, кладя виноградину в рот. – Непроверенное чувство, и так далее.

– Конечно, непроверенное!

– Мы знакомы восемь лет, – слегка задохнувшись, сказала Юлька. – Сколько же еще проверять?

Она подняла глаза на отца, обращаясь к нему за поддержкой.

– Не знаю, – сказала Дорофея, – сколько надо проверять и как это проверяется… Но знаю, что рано.

– А что я скажу, – вмешалась Евфалия. – Сказать?.. Ты на три месяца была моложе, когда вышла за Леню.

– Что ты равняешь! – сказала Дорофея.

– Почему же не равнять? – спросила Юлька.

– Просто смешно! – сказала Дорофея. – Мы с папой – и вы с Андрюшей. Мы с папой прожили, слава богу, – скоро тридцать лет.

– Ты сама говорила, что вы совершенно не знали друг друга.

– Тридцать лет – это, я думаю, доказательство, что мы не ошиблись.

– Подумай, мама, что ты говоришь! – строго сказала Юлька. – Ведь для того, чтобы мы могли проверить, можем ли мы прожить тридцать лет, надо нам пожениться или не надо?

Леонид Никитич засмеялся. Лариса вышла из столовой.

– Это просто возмутительно, – сказала Юлька, – что вы относитесь несерьезно.

– Да ну, – сказала Дорофея, – что тут может быть серьезного. Посмотри на себя: девчушка.

– Ты тоже была!..

– Другое время было, – сказала Дорофея и стала звонить по телефону Чуркину.

– Я категорически отказываюсь говорить несерьезно! – сказала пунцовая Юлька. – В конце концов, мне разрешает закон!

– Кирилл Матвеич, здравствуй, я приехала, что у нас там делается? – восклицала Дорофея, не обращая на Юльку внимания.

Леонид Никитич, озадаченный, смотрел на них и думал: «Зачем это Дуся так… Одно дело Генька, другое – Юлька. У Юльки все получается… по-человечески. Бедный мой цыпленок, даже не поздравили отец с матерью», – думал он, болея за Юльку. Но ничего еще не успел вымолвить, как они исчезли из столовой обе, мать и дочь. Он пошел их искать и нашел на заднем крылечке веранды; они сидели обнявшись, и Юлька прижималась щекой к материнскому плечу. Леонид Никитич стал над ними и спросил:

– Договорились?

Они повернули к нему оживленные, ласковые лица, и он обрадовался.

– И хорошо, хороший парень; мы же его знаем, – сказал он, обходя их и присаживаясь ступенькой ниже. Вздохнул и заключил с невольной грустью: – Ну, поздравляю тебя…

Тем же московским самолетом, что и Дорофея, вернулись в Энск Борташевичи, Степан Андреич и Надежда Петровна.

Зайдя к Сереже, Саша обнаружил большие перемены: чехлы были сняты, ковры расстелены, квартира приобрела богатый и гордый вид.

Пришел Санников и сел играть с Сережей в шахматы, и Саша сидел возле них с удовольствием, потому что, во-первых, они оба были сильные игроки и у них было чему поучиться, а во-вторых, Катя заглянула на минутку и сказала:

– Здравствуйте, мальчики.

Она стала еще красивее, и голос еще музыкальнее, или, может быть, Саше так показалось. Он был уверен, что все кругом от нее без ума, и удивился, что Санников даже головы не поднял и только нескоро, когда она давно ушла, пробормотал, двинув пешку:

– Здравствуйте, кто это там…

В Сережиной комнате было убрано, кухонный стол исчез вместе с росянками.

– Да, конец моему порядку! – сказал Сережа. – Живи не так, как хочется…

– А так, как мама велит! – басом сказал Санников.

Он был крепыш, круглолицый, стриженный наголо, похожий на молодого солдата. Саша закурил, Санников тоже достал папиросы и попросил прикурить.

В общем, им было вольготно, и никто им не мешал, но потом их позвали пить чай.

– Познакомься, мама, – сказал Сережа, выйдя в столовую, – мой новый товарищ, Саша Любимов.

– Здравствуйте, – сказала Надежда Петровна и осмотрела Сашу с головы до ног. Он ничего не имел против осмотра, потому что был хорошо одет и аккуратно подстрижен, но вообще Надежда Петровна ему не понравилась, чем-то даже испугала его.

– Здравствуйте, – небрежно сказал Санников, качнув туловищем, что означало общий поклон, и хладнокровно сел рядом с Сережей. Саша подумал, что этот грубоватый парень сумел себя поставить здесь как нужно.

Сам же он чувствовал стеснение, и чем дальше, тем больше, – из-за Надежды Петровны. Если бы его спросили: почему? – он ответил бы не колеблясь, хотя у него не было никаких доказательств: «Она плохая».

У нее злые глаза, и с этими злыми глазами она говорит любезности гостьям, сидящим возле нее, и угощает их.

Все в ней крупно, резко, отчетливо и определенно. Волосы ярко-каштанового цвета уложены правильными лоснистыми волнами. Большие губы обрисованы ярко-красной помадой. И ногти яркие, и каждый большой блестящий красный ноготь выделяется на пухлой белой руке. Одета она пестро и воздушно, как Катя, но это имеет такой вид, как если бы девичье платьице надели на гипсовый монумент.

Она большого роста, у нее большое ненатурально белое лицо, без загара (словно не провела она все лето под южным солнцем), странно-неподвижное – Надежда Петровна никогда не улыбается и не смеется. И не хмурится, и говорит, еле шевеля губами. Делает она это для того, чтоб не было морщин. Но Саше эта причина неизвестна, и он со страхом взглядывает на неподвижную белую маску с подбритыми и начерненными бровями и кроваво-красным ртом. Она ужасна; неужели никто, кроме него, не замечает, что она ужасна?! Саша был бы потрясен, если бы