Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

– Что отстаивать, матушка? Потолок обрушенный? Фундамент, на котором стоит искусство, нужно отстаивать! Традиции! Историю! Веру! А не ломать, как они. Кто знает, что большевики учудят. «Есть такая партия»! Хорошо, наверное, что бабушка не дожила до этих дней, а то она бы не выдержала.

– Вот я и думаю опять же – может, продать бабушкин дом… Да и Ивановку зря ты выкупил. Ну, выкупил – а теперь лучше продай!

– Никогда я не продам Ивановку! К тому же и права у меня такого нет! Это имение моей жены, а не моё! Я весь в долгах и только за счёт жены их выплачиваю! На неё вся моя надежда. А Ивановка – самое дорогое, что у нас есть. Дороже неё в моей жизни ничего нет и не будет.

– Вот и надо продать! Надо! Крестьяне вон уже право на землю получают. А так – были бы хоть деньги. Ну, с бабушкиным домом ещё подожду, может быть, но года через два… три… ну, от силы пять – продать надобно бы. Аркашеньке тоже нужно помочь деньгами, тяжело ему. Володя руки на себя наложил, теперь на тебя вся надежда.

– Опять деньги! Я же высылал только недавно! Снова Аркашеньке не хватает? – горько усмехнулся Сергей.

– Ты по концертам постоянно, по заграницам. То Дрезден, то Италия, то Швейцария, то ещё чего. Вот, гляди. – Она выдвинула ящик комода и, вынув из него какой-то самодельный альбом, как у Тур-Тур, которая раньше то и дело просила Серёжу написать что-нибудь в него или вклеить, протянула альбом Сергею. Раскрыв его, он увидел вместо стишков и увядших листочков газетные вырезки – объявления о его концертах, фотографии афиш, Лёлькины статьи…

– Здесь всё о тебе и ребятах Зверева собрано. Значит, и гонорары за всё это есть. И в издательстве, знаю, неплохо тебе платят – то романсы пишешь, то прелюдии. Вот и хорошо, что платят. А Аркашенька – на службе военной, там разве много дадут… Простым-то служивым. Он человек простой, не то что ты. Сейчас вот в Туркестан отправили.

– Я вышлю ещё денег. Только ты и себе оставляй, пожалуйста, а то всё ему, небось, достаётся.

– Спасибо. Между прочим, я тебе кое-что отдать хотела. – Мать снова заглянула в так и не задвинутый обратно ящик комода и, покопавшись в нём, повернулась к Серёже.

– Вот, держи. Бабушка всё просила выслать, да я забывала. Ты тогда так переживал о Лёле, да и Иринка всё болела – я уж думала, к Господу отправится, как доченька Саши Скрябина. Сколько ей было? Семь? Или пять?

Рахманинов помрачнел.

– И потом, ты вечно в разъездах. Одним словом, не до того было. На, бери, бери.

Он перевернул влажную руку ладонью кверху, и мать вложила в неё что-то лёгкое, прохладное. Это были бабушкины серебряные серьги – он сам подарил ей их, купив на деньги со своего первого концерта. Теперь они сильно потемнели и почему-то запылились, хотя лежали в шкатулке. Рахманинов помнил и другие её серёжки – те, что она носила чаще. Жалела надевать эти, боясь потерять. Серьги – он помнил – всегда блестели как новые, хотя бабушка чистила их не так часто: раз в год солью или речным песком, этого было достаточно. А после её смерти – в тот же злополучный год, когда умер Лёлька, – они потемнели за пару месяцев. Будто их никогда и не надевали, и не вынимали из шкатулки, как ещё одну пару серёг – были у неё и такие, которые бабушка ни в какую не носила и не любила даже трогать, – те, что подарил ей Серёжин отец перед помолвкой с матерью.

Мать снова придвинула корзинку с вязанием к себе, взяла один из клубков и принялась пристально рассматривать его со всех сторон. Было видно, что она хочет что-то сказать, но колеблется.

– Я вот что думаю: люди с деньгами за границу уезжают. Поговаривают, шесть тысяч заграничных паспортов выдали – и это только за прошлый девятьсот шестой год. Что, если и тебе… тоже?

– Что?! Что вы говорите такое!

Мать опять пропустила его слова мимо ушей.

– Такие времена – не знаешь, чего и ждать. Пока здесь происходят все эти… перемены… ты бы, пожалуй, мог не терять времени зря и хорошо бы заработал в той же Германии. Почему бы не съездить туда, не присмотреться? Ну, зачем такому талантливому человеку, как ты, портить здесь нервы и рисковать. И Аркаше мог бы помочь деньгами. А здесь что… Здесь всем сейчас не до концертов, не до музыки.

– Я никогда не уеду из России! Что за дичь вы мне предлагаете, мама! К чему мне уезжать! С чего вдруг! Здесь всё, что я люблю! Всё, что дорого! – Он нервно поскрёб ногтем уголок скатерти. – Пора мне. – Рахманинов встал.

– Ну что ж, – вздохнула Любовь Петровна и, решив не уговаривать сына остаться, снова отворила дверь, взявшись за ручку, прихватив подол своей складчатой ментеноновой юбки.[19]

Глава 39

– Простите, ничем не могу помочь. – Скрябин пренебрежительно смерил взглядом незнакомку. – Это, – он запнулся, – вне моей компетенции. Обратитесь к тем, кто… хм… по положению выше.

– К кому же мне лучше обратиться? – Она сложила веер и пристально всмотрелась в его лицо испытующим взглядом.

– Хотя бы к Рахманинову. – Скрябин презрительно усмехнулся. – Он же нынче у нас заведует всем на свете. К тому же, насколько я знаю, он недавно концертировал по Германии и найдёт с вами общий язык. Простите, мне пора, у меня урок с учеником.

– Так поздно? Вы не останетесь на второе отделение?

– А что нового я там услышу? Я и первое-то еле высидел. Честь имею! – Он жеманно поклонился.

В задумчивости дама помяла в ладонях уголок газовой шали и направилась по коридору вдоль дверей артистических.

– Подскажите, в какой комнате находится господин Рахманинов? – поинтересовалась она у администратора, который властно размахивал руками, показывая работникам сцены, куда нести оркестровые стулья.

– Там, в конце коридора. – Он смерил её любопытным взглядом. – Маэстро Рахманинов не любит, когда к нему входят в антракте. Пожалуйста, не нужно. После концерта сможете выразить свой восторг. Вечно все к нему ломятся. Две девушки однажды спрятались в углу за диваном – он даже испугался, когда вошёл. Не стоит так исполнителей пугать!

– Благодарю, я вас поняла, – вежливо улыбнулась дама и направилась дальше по коридору.

Когда администратор оглянулся (конечно, он был любопытен, как все закулисные служащие концертных залов), то увидел, что неизвестная дама уже скрылась за дверью артистической.

– Сергей Васильевич,