Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

– Ничего не говорите, я и так знаю, что я не музыкант, а сапожник…

Потерев переносицу, он убрал от лица руки. Перед ним стояла роскошно одетая госпожа. На вид ей было лет пятьдесят, но выглядела она невероятно моложаво и как будто светилась особенным светом – какой-то доброй энергией, которая питала её изнутри.

– Что вы, Сергей Васильевич, вы играли бесподобно! В зале аншлаг – все с нетерпением ждут второго отделения.

– Нет. Они не слышат. У меня точка сползла, – простонал он с абсолютно искренним выражением страдания на лице.

– Точка? – Госпожа в недоумении подняла брови и улыбнулась.

– Да, точка. В каждом произведении есть кульминационная точка. Вершина напряжения, смысловая, эмоциональная, даже психологическая, если желаете. Что-то вроде золотого сечения. Но это не золотое сечение, которое легко можно высчитать, – это внутреннее… Кульминационную точку можно только почувствовать. И более того (его глаза блестели, отсвечивая особым, почти нездоровым оттенком, как это бывает, наверное, у душевнобольных), более того, в двух исполнениях одного и того же сочинения эта точка может располагаться в разных местах.

Дама с интересом разглядывала его: простой, вовсе не как у московского франта, сюртук, какие-то несуразные дешёвые туфли…

– От чего же это зависит? – Она будто включилась в игру. – Вы позволите, я присяду?

– Да, пожалуйста, присаживайтесь, – вдруг спохватился он. – Нет, лучше сюда. Здесь вам будет удобнее. – Он переложил стопку нот на рояль.

Госпожа властно уселась на кушетку – так, словно это был трон, – и расправила свою жёсткую сатиновую юбку, – ткань приятно похрустывала, и хруст был похож на звук шагов по скрипучему снегу.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он, вставая.

– Вы не договорили, – заметила дама, продолжая улыбаться и глядя на него снисходительно, как на ребёнка, который утверждает, что видел в бане домового.

Рахманинов отмахнулся.

– Это не стоит вашего внимания. Просто вчера я исполнял этот концерт в другом состоянии, и кульминация должна была быть здесь. – Он наиграл. – Потому что здесь, в этой части, один за другим следуют наиболее драматические моменты. Я хотел сделать на них акцент и выделить это при помощи динамики… Пиано, форте – ну, вы понимаете, вы же наверняка владеете фортепиано. – Он покосился на её дорогую шляпку, сшитую по последней дрезденской моде. – А сегодня у меня иное настроение, я воспринимаю этот концерт иначе и хочу обозначить кульминацию в другом месте. Точку. Вы меня понимаете?

Она кивнула, продолжая смотреть на него так, как смотрел бы, наверное, врач лечебницы для душевнобольных на своего неизлечимого пациента.

– Сегодня, – продолжал он, – я хочу, чтобы кульминацией стала не внешняя драма, а глубоко личные мотивы, внутренний монолог, душевная боль. Она скрыта в других частях, и её нужно выделить, подчеркнув этот переход, этот контраст динамикой, отношением к инструменту, характером давления на клавиши, а главное, своей мыслью. Нужно перестроиться самому, пережить совершенно иную историю, вспомнить свою собственную драму и вложить её в музыку, чтобы… Вы слушаете? О, простите, я увлёкся. Для вас это, должно быть, скучно.

– О нет, что вы, – возразила она. – Меня интересует всё, что касается страданий человеческой души.

– Вот как, – казалось, удивился он. – Словом, точка у меня сползла, и я не смог подчеркнуть в нужной степени эту перемену в своём настроении. Знаете, а вот Федя Шаляпин может. Я ещё ни разу не слышал, чтобы у него съехала точка. Чтобы он проигнорировал её и допустил сдвиг в кульминации. Этих точек может быть много: на каждой странице, в каждом периоде, в каждой фразе – своя. Но это маленькие точки. А есть большие. Точка части. Точка концерта.

– Это уже многоточия! – рассмеялась дама.

Рахманинов посмотрел на неё и тоже рассмеялся.

– Вы смеётесь, а между тем я зашла, чтобы сказать, что под вашими руками инструмент поёт. Это не фортепианная игра – это пение на фортепиано! Имитация вокального звучания средствами инструмента!

– Вы говорите это с благородной целью утешить меня и пожалеть, – нахмурился Рахманинов. – А между тем, «наедине с своей душой я недоволен сам собой», – пропел он фразу Онегина.

– Что ж, раз вы так считаете, вам виднее, не буду переубеждать. Но, пожалуй, утешу тогда другим: что бы вы ни говорили относительно точек, а тишину вы слышите хорошо. И это даже не мои слова. Я лишь могу подтвердить, услышав теперь собственными ушами ваш концерт вживую.

– Чьи же это слова? – Он, будто ребёнок, ждал похвалы.

Дама заметила это и опять улыбнулась.

– Музыканты как дети. Что ж, это сказал Алексей Максимович Горький. Читали вы его произведения? Кажется, он тоже неплохо слышит тишину.

– Читал ли я? – Рахманинов рассмеялся. – Он мой близкий, дорогой друг! Знаю, некоторые обвиняют меня в том, что я проявляю недостаточную тягу к литературе, но он подтвердит, что это совершенная… ну… практически… клевета. Впрочем, может, где-то он и прав.

– Как же, вы предпочитаете не читать? Или что вы предпочитаете? – кокетливо наклонила голову дама, поправив шляпку.

– Я предпочитаю читать оперные либретто. Слушать соловьёв и поэзию, ведь мне приходится подбирать тексты для романсов.

– Кажется, вам это неплохо удаётся, – заметила женщина.

– Вы надо мной либо шутите, либо издеваетесь, – посмотрел на неё Рахманинов. – Я не выношу рифмы. И каждый раз из кожи вон лезу, чтобы найти подходящий текст для романса – лишь бы было поменьше рифм. Когда-нибудь я найму себе ещё одного секретаря, который только и будет делать, что подыскивать подходящие стихотворения без рифм.

– Чем же вам так не угодили рифмы? – Дама насмешливо покосилась на него.

– По-моему, они только мешают музыке. В рифмах есть определённый ритм – и он мешает. К тому же рифмы, на мой взгляд, пустая необходимость, лишние слова, которыми поэт удлиняет стихотворение: не потому, что хочет выразить с их помощью мысль или образ, а потому, что ему просто позарез необходимо вставить хоть что-нибудь, чтобы использовать рифму. Это как головоломки и шарады – сухое движение внутри коридоров лабиринта. Расстановка букв по полочкам. Мы романтизируем поэтов как существ одухотворённых, а они всего лишь составляют ребусы и решают филологические задачки. Другое дело – стихотворение, свободное от этих рамок и обязанностей. В нём есть воздух и правда. В нём выверена каждая строка и нет ни лишних слов, ни образов. Такие стихи гораздо проще и приятнее окутывать вуалью музыки. Это уже не клетка для слонов в зоопарке; это – вода, в которой умирающая, открывающая рот и выпучившая глаза рыба приходит в себя, снова оживает и движется. Это как закат, который окрашивает стволы деревьев в совершенно другие цвета. Это…

– Ну вот, снова