Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

После освобождения Шяуляя Воробьев был назначен начальником штаба МПВО, организованного на базе партизанской группы. Работая на этой должности, смог помочь многим из бывших пленных. «Он отстоял жизнь и будущее всех, кто был в его отряде и кто обращался потом, после прихода наших войск», – вспоминала его жена.

В 1947 г. Воробьёв демобилизовался, переехал в Вильнюс, работал в снабженческих и торговых организациях, в 1952 г. заведовал магазином, отделом литературы и искусства газеты «Советская Литва». Писал повесть о литовской послевоенной деревне. В 1948 г. она была закончена, но напечатана только через десять лет в журнале «Нева» под названием «Последние хутора».

В 1956 г. в Вильнюсе вышел первый сборник его рассказов «Подснежник», а в 1958 г. – второй, «Седой тополь». Тогда же Воробьёв начал печататься в журналах России. В 1961-м наконец оставил газетную службу.

* * *

Самые знаменитые произведения К. Воробьёва – повести о войне «Крик» («Нева», 1962) и «Убиты под Москвой» («Новый мир», 1963) – были задуманы как единое произведение со сквозным героем, но вышли отдельно и зажили самостоятельной жизнью. Трагедия главного героя повести «Крик» – гибель от взрыва его любимой девушки – становилась символом трагедии поколения, юность которого совпала с войной.

Первую написанную им повесть, «Убиты под Москвой» (опубликована второй), автор считал своей удачей. В основу обеих повестей легли личные впечатления и переживания автора во время боев под Москвой. Эпиграфом для этой повести Воробьёв избрал знаменитые строки А. Твардовского из стихотворения «Я убит подо Ржевом».

Нам свои боевые

Не носить ордена.

Вам – все это, живые.

Нам – отрада одна:

Что недаром боролись

Мы за Родину-мать.

Пусть не слышен наш голос, —

Вы должны его знать.

Вы должны были, братья,

Устоять, как стена,

Ибо мертвых проклятье —

Эта кара страшна.

Повесть, которую Твардовский опубликовал в своем журнале, посвящена подвигу боевых товарищей Воробьёва – кремлевских курсантов: 239 из них погибли в течение пяти дней в ноябре 1941 г. при защите столицы. Немецкие танки уничтожили роту, которая могла противопоставить им только самозарядные винтовки, бутылки с горючей смесью и беспримерное мужество. В. Астафьев писал: «Повесть не прочтешь просто так… потому что от нее, как от самой войны, болит сердце, сжимаются кулаки и хочется единственного: чтобы никогда-никогда не повторилось то, что произошло с кремлевскими курсантами, погибшими после бесславного, судорожного боя в нелепом одиночестве под Москвой».

Видимо, не без влияния воробьёвского названия Астафьев эхом откликнется названием, да и темой своего романа «Прокляты и убиты». Но – и это мое субъективное впечатление, и я говорю только об этих двух полотнах – у Воробьева сквозь ад пробивается горний свет, а в романе Астафьева я его не нахожу.

Повесть «Убиты под Москвой» стала первым произведением Воробьёва из ряда названных критиками «лейтенантской прозой». Прозаик с горечью молодого сердца говорил о «невероятной яви войны». Этот образ – гибели при обороне Москвы сотен курсантиков – использует, с визуальным цитированием известного полотна В. Верещагина «Панихида» (1878), кинорежиссер Н. Михалков в своей ленте «Цитадель» (2011), вызвавшей немало критики.

Смертны ль наши души? Ты, однако,

с выводом, как лектор, не спеши.

Там, на нарах третьего барака,

он познал бессмертие души.

Есть она! Как тело ни промерьте,

как ни раздевайте догола…

Разумом смирился он со смертью,

но душа смириться не могла.

Такие строки стихотворец Корнеев посвятил К. Воробьёву.

Позже, когда, надо полагать, война хоть чуть-чуть «отпустила», Воробьев написал и ряд повестей о своей детской деревенской жизни: «Сказание о моем ровеснике» (1963), «Почем в Ракитном радости» (1964), «Друг мой Момич» (1965). Действие первой повести (другое ее название «Алексей, сын Алексея») происходит в 1920–1930-х в деревне, главные герои – дед Митрич и Алешка-матросёнок – становятся свидетелями трагического слома крестьянской жизни. Последнюю из этих повестей Воробьёв задумывал как часть большого романа. Набор сборника, куда она была включена в издательстве «Советская Россия», был рассыпан. В Вильнюсе удалось в 1967 г. напечатать часть – под названием «Тетка Егориха». Полностью повесть «Друг мой Момич» была издана только после смерти писателя в одноименном сборнике в 1988 г. Сам Воробьёв считал ее «выполнением своего гражданского долга, изобразив правду о гибели русской деревни». Но за эти повести автор получил репутацию «сентиментального натуралиста».

Сентиментальность, да, присутствовала в позднем Воробьёве. В частности, в лирической повести о сложностях любви «Вот пришел великан…» (1971), которую я прочел десяток раз, с самого ее появления в журнале, и потом в вильнюсской книге, которую мне пришлось «потерять» в литовской библиотеке, поскольку не хватило воли вернуть. «Книга о несчастливой любви, разрушенной обывательским ханжеством, противостоять которому оказывается не в силах героиня», – сказал критик.

Незавершенной осталась повесть Воробьёва «…И всему роду твоему» (1974): писатель скончался 2 марта 1975 г. Она, по словам жены писателя, задумывалась «как отчет о прошлом и настоящем и раздумья о будущем».

Повести Воробьёва, объединенные общностью биографий и характеров героев, постепенно составили тот «роман», о котором автор сказал: «Я и в самом деле пишу роман. Сюжет его – просто жизнь, просто любовь и преданность русского человека земле своей, его доблесть, терпение и вера». Герои «лейтенантских» и «деревенских» повестей Воробьёва, а также его рассказов («Немец в валенках», 1966; «Уха без соли», 1968, и др.) после страшных испытаний через душевную боль приходили к катарсису.

К. Воробьёв умер в Вильнюсе.

Уже потом стали выходить его весомые тома.

Можно понять, отчего его при жизни не очень-то привечали в столице. Воробьев шагал не в ногу: он писал не о победах на фронтах, а о тяжких испытаниях войны, которые выпали на долю, скажем, человека пленного, помещенного в экстремальные условия, в «отрицательный жизненный опыт» (лагерный термин В. Шаламова). К тому же Воробьёв не попадал ни в какие «обоймы»; как сказал бы другой фронтовик, поэт А. Межиров, был отторгаем за то, что «не с этими был и не с теми».

Повести, по замечанию одного из критиков, «художественно восстанавливали «первичную действительность» войны, ее реальное обличье, увиденное в упор». Именно это «реальное обличье» войны вызвало полное неприятие повестей Воробьёва официальной критикой. Она воспринимала их как «искажение правды о войне». Писателя стали постоянно упрекать – «за настроение безысходности, бессмысленности жертв». В конце концов результатом таких критических нападок стало молчание о творчестве Воробьёва.

Воробьёв, с его «лишним» героем, лагерным несгибаемым задохликом, жизнь которому на два шага реально