Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

* * *

В поэтичной повести Е. Носова «Усвятские шлемоносцы» (1977) речь идёт о нескольких днях трудовой гармоничной предвоенной жизни селян и свалившейся на них войне, ударившей словно обухом. Космична финальная панорама схода по полям и просёлкам колонн мобилизованных на фронт крестьян: к сборному пункту идут усвятские, «никольские пробегли да хуторские», шагают мужики ситнянские, ставские…

Произведение справедливо было воспринято как «новое слово в осмыслении темы патриотизма и подвига», как связь «с традициями былинного эпоса и русской воинской повести». В нём внятна эпическая ратная многовековая перекличка. Отметим также сердечность и красоту авторского письма.

Повесть, которую сам Носов определял как «литературную симфонию, с обобщениями и философскими раздумьями», стала вершиной размышления писателя о русском крестьянине, захватываемом непостижимой чёрной воронкой вражеского нашествия, рассказала о мучительной ломке устоявшихся представлений, привычек, о вживании в навалившуюся беду, сложном перевоплощении пахаря в солдата, о десяти днях начала войны.

Звук косящей (вселенской?) косы – ссс, ссс – явственно слышен уже в первом абзаце повести, эпиграфом к которой автор предпослал цитату из «Слова о полку Игореве» (примечательно, что и у курянина К. Воробьёва есть эпиграф из «Слова…»).

«В лето, как быть тому, Касьян косил с усвятскими мужиками сено. Солнце едва только выстоялось по-над лесом, а Касьян уже успел навихлять плечо щедрой тяжестью. Под переменными дождями в тот год вымахали луга по самую опояску, рад бы поспешить, да коса не давала шагнуть, захлёбывалась травой. В тридцать шесть годов от роду силёнок не занимать, самое спелое, золотое мужицкое времечко, а вот поди ж ты: как ни тужься, а без остановки, без роздыху и одну прокошину нынче Касьяну одолеть никак не удавалось – стена, а не трава!»

И главный герой Касьян (понимающий, что нет ей конца и краю, Русской земле), и река Остомля здесь у Носова с покосным звуком, и сёла – Усвяты, Ставцы.

«В лугах всё так же сиял и звенел погожий полдень; недвижно дремали на той стороне коровы, с беспечным галдежом и визгом носились над Остомлей касатки, доверчиво и открыто смотрели в чистое безмятежное небо белые кашки, туда-сюда метались по своим делам стрекозы, – всё оставалось прежним, неизменным, и невольно рождалось неверие в сказанное Давыдкой: слишком несовместимо было с обликом мира это внезапное, нежданное, почти забытое слово «война», чтобы вдруг, сразу принять его, поверить одному человеку, принёсшему эту весть, не поверив всему, что окружало, – земле и солнцу. …Старая Махотиха, Лёшкина мать, обморочно всплеснула вялыми плетьми рук, закрылась ими и завыла, завыла, терзая всем души, уткнув чёрное лицо в чёрные костлявые ладони. …Война… Отныне все были её подушными должниками, начиная с колхозного головы и кончая несмышлёным мальчонкой.

С берегов Остомли в лёгкой подлунной полумгле деревня темнела едва различимой узенькой полоской, и было странно Касьяну подумать, что в эту полоску втиснулось почти полторы сотни изб с дворами и хлевами, с садами и огородами да ещё колхоз со всеми его постройками. И набилось туда более пятисот душ народу, триста коров, несчётное число телят, овец, поросят, кур, гусей, собак и кошек. И всё это скопище живого и неживого, не выдавай себя деревня редкими огоньками, чужой, нездешний человек принял бы всего лишь за небольшой дальний лесок, а то и вовсе ни за что не принял, не обратил бы внимания – такой ничтожно малой казалась она под нескончаемостью неба на лоне неохватной ночной земли! И Касьян приходил в изумлённое смятение, отчего только там ему так неприютно и тягостно, тогда как в остальной беспредельности, середь которой он теперь распластался на кожухе, не было ни горестей, ни тягостной смуты, а лишь царили покой, мир и вот эта извечная благодать. И на него находило чувство, будто и на самом деле ничего не случилось, что война – какая-то неправда, людская выдумка».

Главное в повести, утверждал сам автор, «не сам герой… а идея защиты Родины. Фамилии у него вообще нет, потому что она была не нужна. Но имя я ему дал неслучайное. Касьян означает «носящий шлем».

В 1977 г. в одном интервью писатель скажет: «Повесть своевременна для меня и, если хотите, злободневна. Потому что меня глубоко оскорбляют истерические голоса на Западе о том, что наша страна кому-то угрожает, кого-то устрашает. …Самой своей повестью я хочу сказать: посмотрите, какой мирный наш народ! Он никому не может угрожать. Конечно, если его побеспокоят, он постоит за себя».

Можно с основанием пробовать «сопоставить насыщенную полным светом картину бытия в повести «Усвятские шлемоносцы» с угрюмыми и загадочными предвидениями автора Откровения святого Иоанна, известными ещё как Апокалипсис»; понимать эту повесть как «суть откровение о достоинстве русского человека. По сюжету повесть поведывает о последних днях жизни усвятских мужиков перед их уходом на войну и собственно об уходе. Повествование наполнено картинами земного, предшествующего войне бытования: работа, дом, дети…» (критик Б. Агеев); примем и эту правоту.

К слову, режиссёр А. Сиренко снял по этой повести кинофильм «Родник» (1981), был и фильм-спектакль Куйбышевского академического театра драмы (1982, режиссёр П. Монастырский), постановки в провинциальных театрах.

Экранизировались и некоторые рассказы писателя.

Казалось бы, что близкого для себя в русских Усвятах могут вычитать азиаты? Но произведения Е. Носова переводились и на языки Дальнего Востока.

* * *

Считают, что грустная тональность произведений Носова конца 1980–1990-х (фантастический рассказ «Сон», рассказы «НЛО нашего детства», «Тёмная вода», «Карманный фонарик», «Костёр на ветру», «Красное, жёлтое, зелёное…») связана с ощущением у писателя невозобновимого распада коренных устоев национальной жизни, катастрофического нарастания в «перестроечном» обществе бытийной дисгармонии: жестокости, апатии, разочарования и эгоизма. Добавим: алчности, голливудизированного «успеха», абсолютизации уголовного принципа «умри ты сегодня, а я – завтра». Это осознание было умерщвляющим для поэта русской прозы Евгения Носова, с его целомудренно-трепетным отношением к миру, природе, человеку.

Следует вспомнить и об общественном признании заслуг писателя. Литературно-творческую работу Е. И. Носов неизменно совмещал с общественной, являясь членом правления Союза писателей СССР, секретарём правления Союза писателей России, членом редколлегий журналов «Наш современник», «Подъём» и «Роман-газеты». «За выдающиеся заслуги в развитии советской литературы и плодотворную общественную деятельность» Е. Носову было присвоено звание Героя Социалистического Труда (1990), он неоднократно награждался орденами. За книгу «Шумит луговая овсяница» ему была присуждена Государственная премия РСФСР имени М. Горького (1975). За рассказы 1990-х он был отмечен Международной литературной премией имени М. А. Шолохова (1996), а в 2001 г., за год до кончины, удостоен премии А. Солженицына.

При награждении К. Воробьёва (посмертно) и Е. Носова А. Солженицын скажет: «…Вся жизнь Носова полвека текла в переструйке