Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

Не чаявший в нем души академик народный художник РФ Станислав Никиреев (Подольск) заметил: «Работы Косенкова – это великое творчество большого русского художника, Они заполнены до краев чувствами беспокойными, рожденными от грустной действительности. Работам его место в музеях, галереях… Это произведения художника, который в жизни своей ни на один сантиметр не сошел с дороги серьезной работы в сторону, где делаются работы облегченных чувств».

В Белгороде, в музее-мастерской заслуженного художника РСФСР С. С. Косенкова, организуются – в меняющихся контекстах – экспозиции работ знаменитого графика, посвященные Великой Отечественной войне. Существенной их частью является цикл из почти двух десятков цветных линогравюрных иллюстраций к рассказу курского прозаика Евгения Носова «Красное вино Победы». Эта подарочная книга вышла в конце 1980-х в издательстве «Современник» (Москва) и была удостоена наград на престижных выставках книжной графики.

«Иллюстрации Косенкова к прозе Носова просты, но и эпичны одновременно, по форме просты, аскетичны, близки иконописи, житийной иконографии, – пишет мне из Нижнего Тагила филолог Оксана Мясникова, выросшая в деревне на Брянщине. – Будто святых изображает Косенков героев рассказа – спелёнатых, лежащих в палате и стоящих над умершего от ран товарищем, вопиющих от боли, погруженных в себя. Художник смотрит словно глазами ребёнка – это неизбывная память автора, дитя войны».

Косенков сетовал, что гравюры к «Красному вину» проиграли при полиграфическом уменьшении: «А я над ними убивался 8 месяцев по 15–16 часов в сутки. Мне удается разыграть цвета, как-то осмыслить их лишь при линейных размерах гравюры начиная сантиметров с сорока». Лист «Ранение I» из этой серии висел в его старой мастерской на стене, в рамке.

В одной из экспозиций центрально-эпиграфическим стал лист С. Косенкова «Поэтам, безвременно погибшим», с изображёнными посмертной маской Пушкина и двумя снарядами Великой Отечественной. Если всмотреться в два раскуроченных взрывами останка – немецкого и русского снарядов, то возникает и размышление о противостоянии западной и русской цивилизаций, и о войне как зле человеческом. А если вчитаться в название графического листа о «поэтах, безвременно погибших», то появляется целый ассоциативный пласт мыслей – вплоть до воспоминаний о плеяде молодых советских поэтов-фронтовиков. К слову, Косенков оформил в своё время юбилейную книгу поэта М. Кульчицкого, выпущенную известным харьковским издательством.

Прослужившая три десятилетия заведующей музеем-мастерской вдова художника Анна Косенкова (с 2023 г. эту должность занимает дочь художника Мария Косенкова) неизменно обращает внимание посетителей на то, что косенковская война представлена зрителю «без изображения кровавых и огненных сцен, сбитых дымящихся самолетов, горящих танков, но через память, через душу человека, раненого войной, – вдовы, ребенка – повествует художник о трагическом событии того времени; горе Отечества выражено через страдание матерей, детей, что производит сильное впечатление».

После трагической смерти 52-летнего С. Косенкова в 1993 г. Анна Константиновна получила из красноярской Овсянки письмо от писателя В. Астафьева, который выказал восхищение работами художника и с горечью рассказал о неосуществившихся планах посетить Станислава Степановича вместе с Е. Носовым.

Широко известны также работы Косенкова из цикла «Прохоровское поле» и другие линогравюры, связанные с Великой войной. Еще до рождения потерявший без вести пропавшего на фронте отца, Станислав Косенков утвердился в русском искусстве проводником этой большой темы. Ярким, заметным, болевым и, что важно, высокохудожественным. Это не батальный, а внутренний, сокровенный ракурс войны.

В этом же ряду стоит и цветной линогравюрный триптих Косенкова по мотивам повести воронежского прозаика Евгения Дубровина. Косенков рассказывал мне: «Повесть Дубровина «В ожидании козы» окончательно убедила меня в том, что мои боль и тревога не субъективны, а социальны. Что война стала причиной отторжения двух поколений. Моего – послевоенной безотцовщины, и – родительского. Извечный конфликт отцов и детей здесь изломлен, перекошен, потому что отцы погибли, остались в родителях преимущественно бабы. Я думаю, что и теперь – это национальное бедствие. Ведь в школах до сих пор нет педагогов-мужиков! Их не было и в семьях! Может, потому мы такими кривыми и выросли, неизвестно какими…»

Обязательно вспомним и листы к подарочному изданию книги воронежского поэта Алексея Прасолова (тоже для «Современника» конца 1980-х и также отмеченного престижными наградами за иллюстрации), которые Косенков сделал в черно-белой гамме, насыщенным карандашом. Один из самых щемящих больших листов, занявший в книге разворот, где изображены дети, замершие на пеньках в ожидании отцов, не вернувшихся с войны, критик Лев Аннинский в свое время назвал русскими «столпниками», стоящими посреди русской земли «как памятники ожиданию». Действительно, духовная работа, которую должны были осуществить эти лишенцы, да и осуществили ее своим поколением, есть деяние немалое. И в этом смысле тоже можно говорить о провиденциальности Великой войны, то есть не только как страшном трагическом испытании, но и как послании и поручении русскому народу.

Детские впечатления Косенкова отобразились и в серии «Память», занявшей важное место в экспозиции. В центре цикла, формально напоминающего вертикальные створки иконостаса, помещена гравюра, на которой изображен мольберт с портретом отца художника Степана Егоровича Косенкова, которого автор никогда в своей жизни не видел, и лишь сохранились довоенные фотокарточки этого весьма молодого человека. Мольберт стоит над меловым обрывом, рассекаемым природными силами словно нервическими складками. Образ родного Белогорья, Центрально-Черноземной России, с его меловым кручами, оврагами, Косенков тоже сделал одним из ключевых психологических образов своих произведений. В этих графических острых меловых земных впадинах аукаются слова поэта Прасолова, земляка-черноземца, а также сопоколенника Косенкова:

Здесь нет случайностей нелепых:

С тобою выйдя на откос,

Увижу грандиозный слепок

Того, что в нас не улеглось.

Однако многое и улеглось в эти пораненные войной художнические души, чтобы выплеснуться спустя годы. Свой дар, то есть способность так высказываться в искусстве и так чувствовать, Косенков в самом деле понимал как поручение, служение. Он трудился на износ и ушел рано. Но мы получили от него наследие, которое впору примерять и духовно отрабатывать всем народом.

В ходе патриаршего визита на Белгородчину, состоявшегося 1–2 мая 2010 г., в Прохоровском культурно-историческом центре Его Святейшеству митрополит Белгородский и Старооскольский Иоанн преподнес большую цветную линогравюру «Борозда памяти» С. Косенкова из цикла «Прохоровское поле».

Неслучайно патриарху подарена была не живописная работа, а гравюра. Ведь именно Косенков возродил русскую цветную линогравюру. В этой архаичной технике (кто сейчас, в компьютерно-принтерный век, возьмется за штурвал старомодного печатного станка?) сделаны все его вышеназванные знаменитые циклы, объехавшие десятки музеев и выставочных залов мира, не раз репродуцированные, удостоенные престижнейших отечественных и европейских профессиональных выставок и конкурсов. К слову,