Отчий край - Константин Федорович Седых

– Вы офицер?

– Сроду не был.

– Участвовали в войне с Германией?

– Не довелось. Мой год не призывался.

Неожиданно японец протянул ему руку, представился:

– Член японской наблюдательной комиссии капитан Судзуки. С кем имею честь разговаривать?

– С командиром партизанского полка. Фамилия моя Улыбин, – в свою очередь представился Роман.

– А, Улыбин! Очень приятно. Командир Одиннадцатого полка, да? – рассыпался в притворно-радостной улыбке японец и вдруг спросил: – Вы доброволец или мобилизованный?

– У нас мобилизованных нет, у нас все добровольцы.

– Ага, добровольцы! А есть ли среди вас офицеры русской армии?

– Есть, только очень мало. Всего один офицер полком командует.

– Вы имеете в виду сотника Чугуевского, командира Пятого полка? – сразив Романа своей полной осведомленностью, улыбнулся снова Судзуки. – А кто у вас командующий?

– Думаю, это вам и без меня известно, – оборвал его Роман. – Вам уже давно ясно, что мы партизаны. Что же вы одно и то же без конца спрашиваете?

– Хорошо, хорошо… Еще пара вопросов. Вы большевик?

– Нет, я анархист, – соврал Роман.

Судзуки заликовал:

– О! Анархист!.. Это серьезный народ, не правда ли? Черное знамя, бомбы и маузеры, море русской водки, хорошенькие дамы. А самое главное – лозунг: «Анархия – мать порядка», да? Хорошо, очень хорошо!.. А скажите, пожалуйста, где вы живете? У вас нет ни городов, ни казарм, а войска много.

– Где придется, там и живем, – решив окончательно отвязаться от Судзуки, ответил резко и грубо Роман. – Извините, мне некогда…

Он откозырял японцу и ушел.

Только поздно вечером японская делегация убралась с разъезда, вдоволь поорудовав, пока было светло, самопишущими ручками. Провожавшему их Удалову полковник Камацабура подарил на память свою фотографию и пригласил его в будущем, если представится случай, посетить его в Японии, в его родовом поместье.

– Там мы будем пить вино, как друзья, будем вспоминать, как джентльмены, минувшие дни и битвы… где хорошо узнали друг друга, – закончил он с присущей неискренности притворной и лицемерной улыбкой.

Проводив их, Удалов сказал Роману:

– Ни черта я, брат, с этими бабами не придумал. Негде тут погулять с ними. Придется это дело пока оставить.

Скоротав на разъезде студеную и не очень веселую ночь победы, партизанские полки двинулись назавтра утром ускоренным маршем на север и запад, в жилые места. На разъезде осталась прибывшая под утро пехота с пушками и пулеметами.

Перед выступлением Роман пошел попрощаться с беженками. Сделал он это, чтобы еще раз повидать Ольгу Сергеевну.

Беженки только что встали. Одни умывались и причесывались, другие растапливали плиту. Было их гораздо меньше, чем накануне, не оказалось ни Ольги Сергеевны, ни курчавой брюнетки Розы.

– Доброе утро! – приветствовал их Роман. – Вот зашел попрощаться, уходим мы с разъезда. А вас будто меньше стало? Где же остальные?

– Как, вы ничего не знаете? – удивилась женщина, рассказавшая ему, кто такая Ольга Сергеевна. – Под утро к нам пришли, разбудили всех и начали проверять документы. Потом одних оставили, других угнали. По-видимому, тех, кто показался наиболее подозрительными, решили отправить на запад в первую очередь. Перхурову, знаете ли, самую первую от нас отделили…

Сразу беженки перестали интересовать Романа. В своем сердце вдруг он ощутил какую-то странную пустоту и скуку. Ради приличия он с минуту поговорил с женщинами, все время размышляя над тем, кто это и зачем куда-то погнал наиболее молодых и красивых беженок. Решил, что сделали это сотрудники Особого отдела корпуса.

– Ну, стало быть, так надо, – сказал он и стал прощаться. – Прощайте, гражданки. Не поминайте, как говорится, лихом. Желаю, чтобы все для вас хорошо кончилось.

– Прощайте! На вас мы не в обиде. Обошлись с нами по-человечески, – ответили беженки, и он ушел от них расстроенный и огорченный.

Удалов со своим штабом остался пока на разъезде. Он решил оттуда уехать поездом прямо на станцию Борзя, в окрестностях которой должны были разместиться полки его корпуса. Верхом на коне провожал он покидающих разъезд партизан.

Когда ехавший впереди своего полка Роман, отсалютовав Удалову шашкой, проезжал мимо него, тот крикнул:

– Улыбин! Проводишь полк, вернись ко мне!..

Роман вывел полк на дорогу и вернулся. Удалов встретил его с веселым и хитрым смешком, а потом сообщил:

– А я, паря, ловкую штуку с этими бабами отколол. Я их штук двадцать в свой эшелон приказал доставить. Послал моих ребят и наказал им для виду проверить у беженок документы, а потом самых молодых и красивых доставить в соседний с моим вагон. Это я из-за курчавой постарался. В дороге я найду способ познакомиться с ней поближе и показать себя. Жалко, что ты уезжаешь. Мы бы и тебе подходящую нашли и гульнули с ними так, чтобы небу стало жарко.

– Ну и ловкач! – позавидовал Роман. – Не мог мне раньше сказать. Оставил бы я полк на Матафонова и прокатился бы с вами.

– Ничего, твое от тебя не уйдет. Расквартируешь полк и сразу же лети ко мне в Борзю. Я этих красоток до твоего приезда у себя задержу.

– Только ты, Кузьма, поосторожней с ними.

– Не бойся! Сделаю так, что все будет шито-крыто. Ни один комар носа не подточит, – заверил его Удалов.

Но Роман знал, что Удалов только утешал его. Беженок задержать ему у себя не придется. Пока Роман выберется в Борзю, их уже отправят в Читу, а оттуда в Россию. Роман помрачнел, скучным голосом простился с Удаловым и поскакал догонять свой полк.

24

Студеной звездной ночью Одиннадцатый партизанский полк пришел на Онон в поселок Куранжинский. В поселке жили казаки-скотоводы, многие из которых имели большие табуны лошадей, стада крупного рогатого скота и целые тучи овец неприхотливой монгольской породы. Большинство куранжинцев ходило в белых, и теперь самые непримиримые и богатые откочевали в Монголию, бросив все, что нельзя было угнать или увезти с собой. Лучшие в поселке дома стояли с наглухо заколоченными ставнями и дверьми, с закрытыми на замки и засовы воротами.

На бесснежных и плоских берегах Онона, под холодными равнодушными звездами властвовал беспощадный пятидесятиградусный мороз. Вдоль реки лежала серебристая туманная полоса, никли оцепеневшие от стужи низкорослые тальники. Разбуженные шумным вторжением конницы неистово и хрипло лаяли собаки. То тут, то там нетерпеливо барабанили в ворота и ставни кулаки и приклады, вспыхивали в заледенелых окнах огни.

Растекаясь по широким темным улицам, партизаны в первую очередь занимали жилые дома, где можно было обогреться и переночевать в тепле. Прежде чем позаботиться о себе, смертельно уставшие, продрогшие люди спешивались, принимались искать пристанища для лошадей. Они заводили их во все свободные от скота плетневые повети и бревенчатые стойла, в