Отчий край - Константин Федорович Седых

– Можно вас, товарищ, на одну минуточку?

– Можно. Я вас слушаю.

– Вы знаете, кто та женщина, которая вела себя с вами так отвратительно?

– Откуда же мне знать?

– Ну так знайте. Это жена полковника Перхурова, – сделав страшные глаза, прошептала она.

– Какого такого Перхурова?

– Вы не знаете Перхурова? – поразилась она. – Это же руководитель восстания в Ярославле. Он командовал там всеми силами белых. По его милости и муж у меня ушел к Колчаку. Я все бросила, уехала следом за ним в Сибирь. И вот…

– Зачем вы это все рассказываете?

– Просто чтобы вы знали, что за птица эта мадам Перхурова. Она считает нас плебейками и салопницами. Дерзит по всякому поводу. Из-за ее гонора мы не намерены погибать, товарищ.

– Ну вот и скажите об этом ей. А мне некогда, – оборвал ее Роман.

Когда шли обратно, Бянкин сказал:

– Зря ты эту строгость, Роман Северьянович, на себя напустил, ничего бы этим бабенкам не сделалось, если бы наши хлопцы повеселились с ними. Я бы и сам не прочь…

– Ну их к черту! Дело это ревтрибуналом пахнет. Если бы это с доброго согласия было, тогда бы пусть старались себе на здоровье. Иначе это хуже всякого бандитизма.

– Это конечно, – нехотя согласился Бянкин и разочарованно вздохнул.

В комнате таможенного досмотра жарко топилась плита. Ординарцы рубили шашками мерзлую баранью тушу, готовя ужин. Егор Кузьмич уже спал на ящиках в углу. У плиты стоял, потирая руки и покашливая, курносый, жестоко простуженный прапорщик в распоясанной гимнастерке и зеленых стеганых штанах.

– Откуда он взялся? – спросил Роман.

– Сам явился, – заторопился все рассказать ему сидевший тут же Мишка Добрынин. – Как мы нагрянули на разъезд, он из этой самой комнаты выскочил на улицу и спрятался между гряд в огороде. Посидел там, посидел, замерз, как собака, и пришел сдаваться. Так зубами ляскал, что слова сказать не мог. Знаю, говорит, что шлепнете меня, а деваться некуда. Мы его тут, грешным делом, обыскали и нашли в кармане завязанную в тряпку щепотку земли. Спрашиваем, что за земля? Отвечает: «Самарская», – а сам, говорит, тоже из-под Самары. Раз он родную землю, товарищ командир, с собой носит, стало быть, не совсем скотина. Хотели мы его шлепнуть, да отложили это дело до вас.

– Кто ты такой? – спросил Роман невзрачного, взъерошенного прапорщика с тусклыми, словно подернутыми ледком, глазами.

– Тринадцатой Поволжской бригады прапорщик Иголкин!

– Доброволец?

– Доброволец, скрывать не приходится.

– Значит, порядочная сволочь!

– Сволочи у нас в тылу отсиживались, – сердито огрызнулся прапорщик. – Они в поездах на восток убегали, а я весь «Ледяной поход» пешком сделал. Так что сволочью себя не считаю. Три года сидел я в окопах на германской. Был единственным офицером, которого не хлопнули солдаты после революции. Только ошиблись во мне. Два года потом я дрался с вами. В плен сдался поневоле и на пощаду не рассчитываю, темным и заблуждающимся не прикидываюсь.

– А за что же ты дрался? За что своей шкурой рисковал?

– Полагал, что за Россию. Действительность порядком порассеяла мои иллюзии, заставила усомниться во многом. Но это к делу не относится. Несмотря на все свои сомнения, с решительными выводами я опоздал.

– Сам-то из помещиков, что ли?

– Из крестьян. До войны был учителем.

– А почему тряпку с землей при себе таскал?

– Если вам не понятно, не стоит и говорить об этом. Считайте это сентиментальностью сопливого интеллигента.

Роман с любопытством разглядывал бравирующего своей дерзостью прапорщика и усмехался про себя. В его вызывающем поведении видел он безнадежное отчаяние.

– Брось ты эту петушиную храбрость, Иголкин! – сказал он. – Душа в пятках, а ерепенишься. Я тебе одно скажу. Когда будут тебя судить, вспомнят про твою тряпочку. Она кое-что потянет. Ложись лучше спать, Самара-городок.

22

К утру пурга прекратилась. Над белой степью замерцали в морозной дымке звезды. Низко у горизонта пылала на востоке утренняя зарница. Еще только начинало светать, а уже далеко было видно окрест в отсвечивающей белизной степи.

На разъезде во все стороны сновали разбуженные спозаранку партизаны. Скрипел под унтами и валенками снег, всхрапывали и фыркали заметно похудевшие кони. Их кормили рассыпанным на брезенты овсом, обметали с них вениками и рукавицами мохнатый иней, сбивали мерзлые комья с копыт. То тут, то там разгорались у теплушек и вагонов костры. На дрова рубили попавшие под руку доски, ящики и жерди с огородов.

Выслав в сторону Мациевской разъезды, Роман и Матафонов созвали на совещание сотенных командиров. Им предстояло принять на собственный страх и риск крайне ответственное решение. С часу на час к разъезду должны были подойти арьергардные части каппелевцев. Иного пути у них не было. Вступать с ними в бой или уходить с разъезда – вот что требовалось решить немедленно.

Роман считал, что ввязываться в бой не следовало. У белых было огромное превосходство в силах. Их можно было задержать на некоторое время только ценой больших потерь. Но он знал, что многие безрассудные головы горели желанием схлестнуться с белыми в последний раз и если не уничтожить их, то основательно потрепать на прощанье.

Из шести командиров сотен пятеро высказались за то, чтобы белых без боя не пропускать. Они считали это позором и преступлением. Упоенные боевыми успехами двух последних месяцев, они верили, что и на этот раз удача будет на их стороне. Встретив сопротивление, деморализованный вконец противник не станет задерживаться у разъезда, чтобы не оказаться окруженным со всех сторон.

Выслушав командиров, Роман обратился к Матафонову, сидевшему с неразлучной трубкой в зубах:

– Что ты скажешь, Егор Кузьмич?

– Прикидывал я тут и так и этак. Оно, как говорится, хочется и колется. Обидно будет, конечно, ежели белые уйдут не общипанными напоследок. Пощипать надо. Толька вся заковыка в том, что пойдешь по шерсть, да и вернешься стриженым. У белых пушки и пулеметы, а еще, гляди, так и бронепоезд. Много можем своих погубить. Тут, пока из-под огня уйдешь, десять верст скакать надо – равнина.

– Что же ты тогда предлагаешь?

– Уйти с разъезда хоть вправо, хоть влево. Подстегнуть беляков на прощание с фланга и выпроводить поскорее на ту сторону.

– Да нас потом все кому не лень в трусости упрекать будут! – запальчиво крикнул командир третьей сотни.

– Это не трусость, а здравый смысл, – огрызнулся Матафонов. – Раненному насмерть зверю на дороге лучше не становись – сомнет и кишки выпустит, будь ты хоть семи пядей во лбу.

– Я думаю, что Егор Кузьмич прав, – сказал, поднимаясь из-за стола, Роман. – С разъезда надо уходить. У белых какой бы там ни был, а корпус. Причем отборный, почти сплошь офицерский. Лоб в лоб с ними стукнуться –