Отчий край - Константин Федорович Седых

Он покорно надел полушубок, шапку и, забыв о валенках, которые успели стащить с него и не взяли разведчики, так и побрел от тепла и света в ночь, в пургу. Больше его Роман так и не видел. Но долго потом не мог забыть о нем. Этот ижевец был наглядным и горьким примером того, как иногда трагически складывались судьбы отдельных людей на тернистых путях революции.

21

Только денщик покинул комнату, как двери широко распахнулись и ввалился фельдшер Бянкин, до самых глаз закутанный в башлык. Следом за ним двое партизан ввели под руки Егора Кузьмича.

– Живой, значит?! – обрадовался Роман. – А я, грешным делом, думал, что каюк тебе. Как себя чувствуешь?

– Да ничего, дышу. Раз добрались до тепла, теперь отлежусь.

– Может, спирту выпьешь?

– Нет, товарищ Улыбин, от выпивки ему надо воздержаться, – ответил за него Бянкин. – Вот горячего чая с сахаром пусть выпьет. Сердчишко сразу веселей заработает.

– Ну раз нельзя, так пусть чаем пробавляется. Тогда давай, фельдшер, с тобой выпьем. Растравил тут меня один пленный. Ижевским рабочим оказался. Наорал я на него и выгнал на улицу.

– Не откажусь, – потирая руки, сказал довольный Бянкин. – После такой победы выпить не мешает.

Не успели они выпить, как в комнату ворвался командир полковой разведки Мишка Добрынин. У него был такой возбужденный вид, что сразу все уставились на него.

– Товарищ командир полка! – закричал он хриплым веселым голосом. – Там в одном эшелоне три вагона с бабами.

– С какими такими бабами? Чего ты орешь, как сумасшедший?

– С беглыми буржуйками. Бабы – разлюли малина. Забрались к ним ребята из первой сотни, закрылись и никого к себе не пускают. Неужели им одним этим добром пользоваться?

– Вот еще соль с перцем! Глядишь, так наши дураки передерутся из-за них.

– Вполне возможно, товарищ командир! Ребята из других сотен ходят вокруг вагонов и локти кусают.

– Не было печали, так черти накачали. Должно быть, придется идти наводить порядок.

– Обязательно иди, – сказал Роману Егор Кузьмич. – Выставь от баб всех, кто к ним набился, а к вагонам охрану из серьезных мужиков поставь. Охальничать никому не позволяй.

– Их теперь без стрельбы не выставишь, – завистливо вздохнул Мишка. – Повезло же людям. А тут никакого тебе удовольствия же предвидится. Проморгали мои разведчики, мимо пробежали и ничего не унюхали.

– Брось ты, Михаил, язык чесать! – прикрикнул на него Егор Кузьмич. – Можно подумать, что ты первый юбочник в полку.

– Да ведь обидно же… Другим сегодня Масленица, а нам Великий пост.

– Ладно! – поднялся Роман. – Пойдем посмотрим, что там за бабы.

– Разрешите и мне с вами, – широко и плотоядно оскалился Бянкин. – Интересно поглядеть на этих пташек.

– Пойдем, если хочешь, – согласился Роман.

На улице пурга бушевала с прежней силой. Она пронзительно свистела, завывала на тысячи голосов. Где-то дребезжали железные листы, ржали голодные партизанские кони. У Романа больно сжалось сердце. Тяжело было коротать лошадям эту долгую вьюжную ночь без корма, на пронизывающем до костей ветру.

– Не нашли вы овса или сена? – спросил он у Мишки.

– Где его в такой темноте найдешь? Разве утром что найдем.

Когда вплотную подошли к обметанным инеем вагонам, Роман увидел в замерзших окнах тусклые отблески света. Сразу же ощутил он в себе нетерпение и молодой задор.

Мишка встал на подножку первого вагона, нажал плечом на дверь и сообщил:

– На ключ закрылись, черти!

– Давай стучи.

Мишка забарабанил в дверь. На его настойчивый стук долго никто не отзывался. Наконец в тамбуре кто-то появился, прижался лицом к дверному стеклу, силясь разглядеть, кто пожаловал к ним. Ничего не разглядев, свирепым голосом спросил:

– Кого черти носят?

– Открывай!

– Проваливай, проваливай! Все наши давно дома…

– Открывай, тебе говорят! Идет командир полка с проверкой.

Партизан в тамбуре испуганно отшатнулся от стекла, нехотя открыл дверь. Мишка первым поднялся в тамбур, отпихнул партизана к противоположной двери и потеснился сам, чтобы пропустить Романа и Бянкина.

– Прошу, товарищ командир полка!

Роман на минуту задержался в тамбуре, спросил партизана:

– Что вы тут на семь заложек закрылись?

В ответ тот виновато хихикнул:

– С трофейными бабами тары-бары разводим. Только шибко они строгие. Как кошки, на нашего брата шипят и прыскают. Потесниться потеснились, а дальше – ни тпру ни ну…

В вагоне было темно. Кто-то из партизан потушил свет и решил улизнуть через другой выход. Слышались кашель, вздохи, непонятная возня на верхних полках. Крепко пахло жженым фитилем, стеарином. У Романа был с собой японский электрический фонарик. Он включил его и увидал, что вагон был без купе, со сплошными, как нары, вторыми полками. Внизу смирнехонько сидели на скамьях молодые чубатые партизаны и притиснутые к самым окнам тоже все молодые беженки. Жмурясь от неожиданно наведенного на них света, партизаны с опозданием отодвигались от настороженных и печальных соседок. Оставленные в покое беженки облегченно вздыхали и ждали, что произойдет дальше в их невеселой судьбе.

– Зажгите свет! – распорядился Роман и тут же закричал: – Товарищ Раздобреев! Куда убегаешь? Провинился, что ли? Подойди ко мне.

Пока Раздобреев, толстомордый, крепко сбитый командир взвода, шел к нему по проходу, в дальнем конце вагона загорелась одна свеча, потом поближе другая и еще ближе третья. Стало достаточно светло, и Роман увидел свешенные с верхних полок черные и русые головы. На нижних полках теперь уже скромнее скромного сидели вперемежку с одетыми по-городскому женщинами самые заядлые сердцееды первой сотни. Всех Роман отлично знал.

– Что здесь у вас происходит, товарищ взводный? – спросил он у замершего перед ним в струнку здоровяка Раздобреева.

– На ночлег мы тут обосновались. На дворе вон какая беда. Вот и пришлось малость потеснить бабочек, гражданок, то есть, – поправился он, заметив, как сердито Роман поглядел на него.

– А почему вас так много? Можно и в других вагонах ночевать.

– Это оно конечно… Да ведь в других-то еще топить надо, а тут тепло. Хоть и в тесноте, да не в обиде.

– Слишком уж вы стеснили гражданок. Шибко у них скучный вид, как я вижу. Чем вы их так доняли?

– Да ничем особенным не донимали. С разговорами пристаем, это правда. С дамским полом приятно побеседовать. Мы в кой веки с ними увиделись.

Тогда Роман обратился к беженкам:

– А что вы, гражданки, скажете? Ничего не приукрасил наш взводный? Им-то, может, весело, да вам невтерпеж?

Сразу наступила полная скрытого напряжения тишина. Партизаны и женщины, казалось, перестали дышать. Роман не увидел, а всем своим существом почувствовал в этом тягостном молчании тоскливую растерянность одних, выжидающую враждебность других. И тогда он понял, что напрасно задал свой необдуманный вопрос. Нужно было не спрашивать, а действовать, как