Отчий край - Константин Федорович Седых

– Что с тобой, Егор Кузьмич? – тормошил он и спрашивал его. Долго Матафонов не отвечал. Потом с трудом проговорил:

– Сердце… Дышу и не надышусь… Душа с телом расстается.

– Фельдшера! Бянкина! – закричал Роман на обступивших его бойцов.

– Не надо, ну его к черту. Без него как-нибудь отдышусь, – сказал Егор Кузьмич. – А вы меня не ждите. Оставь со мной человека и двигайся дальше. Иначе всем худо будет.

Оставив с Матафоновым двух бойцов, Роман повел полк дальше. Теперь рядом с ним шагал командир первой сотни, огромного роста приискатель. Он пыхтел, как паровоз, и двигался без остановки. И когда Роман был готов свалиться от усталости, приискатель наклонился к нему, зашептал на ухо:

– Дымом запахло. Чуешь? Надо в цепь развертываться.

Роман втянул в себя воздух и явственно уловил в нем запах каменноугольного дыма. Сразу пропала вся его усталость. Он отдал коня ординарцу, вынул из деревянной кобуры маузер.

Развернутые в несколько цепей партизаны решительно устремились к разъезду справа и слева от насыпи.

Гарнизон противника был застигнут врасплох. Солдаты спали в жарко натопленных теплушках, стоявших на путях. Закутанные в тулупы часовые не успели поднять тревогу, как были смяты хлынувшим из мрака людским потоком. Покончив с ними, партизаны окружили теплушки, полезли в них по дощатым сходням. Они будили солдат, размахивая гранатами, с веселой матерщиной предлагали сдаваться в плен. Обалдевшие от страха солдаты покорно подымали руки и, поторапливаемые подзатыльниками, передавали партизанам свои винтовки.

На разъезде было всего четыре дома, жилой барак и несколько землянок. На путях, кроме теплушек с солдатами, стояли составы с военным имуществом, платформы с углем и четыре обметанных по самые окна мохнатым инеем вагона четвертого класса. Промерзшие до костей партизаны в поисках ночлега начали стучаться в закрытые изнутри вагоны. Когда достучались и забрались в них, обнаружили, что они битком набиты женщинами-беженками. Тотчас же наиболее предприимчивые партизаны начали обшаривать сундуки беженцев и корзины в поисках еды и выпивки. Насытились, согрелись и стали приставать к беженкам с любезностями.

Распоряжаясь на перроне, Роман еще ничего не знал об этом, когда прибежали разведчики и сообщили, что в одном из домов обнаружили штаб гарнизона. Роман поспешил вместе с ними туда.

Штаб, как оказалось, помещался в пункте таможенного досмотра. Войдя туда, Роман увидел большую, в четыре окна, комнату, освещенную висячей лампой. Комната разделялась на две неравные половины крашенным желтой краской прилавком, на котором таможенники производили осмотр багажа едущих из Маньчжурии пассажиров. В комнате было две печки – обитая черной жестью голландка и большая плита с конфорками. Плита жарко топилась. В чугунном противне на ней жарилась баранина, кипел медный чайник. На дальнем конце прилавка, под лампой, стояли бутылки и кружки, лежала буханка белого хлеба, пакеты с маслом и сахаром. Там же, на поддерживающем потолок столбе, висели три дубленых офицерских полушубка.

– Проморгали, выходит, офицериков? – спросил Роман разведчиков.

– Не проморгали. Только они успели застрелиться. Вон за прилавком лежат.

Роман прошел за прилавок. Там на земляном полу лежали хозяева полушубков. Один из них был полковник, в зеленом суконном френче и белых чесанках с подвернутыми голенищами. Усатый, с лысиной на макушке, с обмороженными щеками, лежал полковник в красной лужице с наганом в руке, оскалив желтые от никотина зубы. В двух шагах от него лежал на спине смуглый молодой офицер, с уставленными в потолок голубыми глазами, со смуглым и мужественным лицом. Одна нога у него в валенке, другая обмотана грязными бинтами. На плечах нарисованы химическим карандашом погоны штабс-капитана, а на гимнастерке приколоты белый офицерский крест и значок участника «Ледяного похода» через всю Сибирь.

Постояв над трупами, Роман приказал убрать их из комнаты и прошел туда, где стояли на прилавке бутылки. Присев на фанерный ящик из-под махорки, он налил себе из откупоренной, но непочатой бутылки полкружки спирта и залпом выпил. Потом сказал ординарцу:

– Тащи противень. Попробуем офицерского жаркого. Отравить его, наверное, не успели?

– Эй ты, офицерский холуй! – заорал тогда ординарец. – В мясо отравы не подсыпал?

Удивленный Роман оглянулся и только теперь увидел стоявшего возле стены у плиты солдата. Это был большерукий немолодой человек с черными усами на широком лице. Стоя навытяжку, он ответил ординарцу, что в мясо ничего не подсыпал.

– Ну-ка, подойди сюда! – приказал ему Роман. – Да не трясись, не трясись. Если карателем не был, будешь жить до самой старости… Денщиком был, что ли?

– Так точно, товарищ!

– Ты это брось. Я тебе не товарищ… Какой части?

– Тринадцатой Поволжской стрелковой бригады, – прогудел солдат густейшим басом.

– У кого в денщиках был?

– У полковника Новогрудского.

– У этого? – показал Роман на полковника, которого в это время уносили из комнаты ординарцы.

– У него.

– Родом откуда?

– С Урала. Из города Ижевска.

– Из Ижевска? Еще, хвати, так рабочий?

– Так точно, рабочий!

– Эх ты, скотина серая! – вскипел Роман. – Как же это тебя угораздило полковничьим холуем стать? И не стыдно твоей поганой роже? Рабочие с фабрикантами и генералами за свободу бьются, революцию защищают, а ты… Расстрелять тебя мало!.. Ну, что молчишь?

– А что мне говорить… Не один я таким дураком оказался. Провинились мы перед советской властью. Попались к эсерам на удочку, бунт подняли. А потом поневоле пришлось к Колчаку идти. Нас у него таких-то целая дивизия была. Может, слыхали про Ижевско-Воткинскую? Я до ранения тоже в ней служил.

– Это значит, вы под Красным знаменем за Колчака воевали.

– Мы, – ответил и угрюмо потупился солдат.

– О чем же вы думали? Где у вас головы были?

Солдат молчал, и это еще больше распаляло Романа. Он не хотел и не мог понять, как могли так позорно и дико заблуждаться рабочие люди. Ведь это же не забитые темные мужики. Это русские мастера-оружейники. Целые горы винтовок сделали они за свою трудовую жизнь. Тысячи людей воюют этими винтовками за советскую власть и поминают добрым словом тех, кто их сделал. А тут, выходит, что некоторых не благодарить надо, а к стенке ставить. Хвати, так все буржуи от смеха надрывались, когда эти дураки под Красным знаменем с нами дрались, убивали нас винтовками собственной выделки. И, потеряв всякое самообладание, Роман закричал на солдата:

– Да знаешь ли ты, собачья твоя душа, что такое Красное знамя? Это же знамя свободы… Это же!.. На нем наша кровь горит, а вы… Что вы с ним сделали? Уходи с моих глаз, паразит несчастный! Катись на все стороны! Иначе я тебя убью, как гадину…

Потрясенный солдат отступил от него. Может быть, впервые он понял весь ужас своего положения. В хмурых глазах его был теперь не страх, а стыд и горе.