Знахарка - Ольга Морган

Может, и вправду мальчонка на своём месте. Воспитают, обучат, а там – либо постриг примет, либо найдёт другой путь, людям помогать станет, слово Божие понесёт, как отец Аввакум. Хотелось верить, что всё у него сложится.

Евдокия вышла во двор. Сыпал мелкий снег, припорашивал полуголую землю да пожухлую траву. На плетне, нахохлившись, сидел сонный петух и даже не спешил будить солнышко. Евдокия поговорила с козой Марфой, подоила, задала сена. Управившись и вдоволь наболтавшись с рогатой красавицей, прикрыла дверцу хлева.

Ещё летом Иван пристроил хлевец к клети – небольшой, чтоб Марфушке просторно было, да по зиме не холодно. А ещё обещался на будущий год срубить Евдокии новую избу – побольше да посветлее, как у деда Клима с бабушкой Марьяной, да у отца с матерью. Евдокия отмахнулась: мол, зачем ей барские хоромы – одной и в старой избе не тесно. Но Иван настоял: негоже, дескать, столь важному для деревни человеку жить в полусгнившей избушке.

Тут уж она уступила. Раз брату так хочется её порадовать – зачем же мешать. Только одно пожелание высказала: чтобы дверь в новом доме не наружу, а внутрь открывалась – надоело соседей ждать, когда снег отгребут да хозяйку на улицу выпустят. Засмеялся брат, пообещал просьбу выполнить.

– Здрава будь, матушка. – Во двор вошла дебелая баба, ещё не старуха, но уже и не молодуха. Глаза красные, видно, недавно плакала. Не местная, приметила Евдокия, – не горюновская.

– Здравствуй. Проходи в дом, коль по делу пришла. Зябко на улице разговоры вести. – Евдокия пригласила гостью в избу.

– Как звать да с чем пришла, ни свет ни заря? – спросила она, разливая по глиняным кружкам травяной отвар. – На вот, хлебни для сугреву, – подвинула кружку.

– Феврония я… Из Вышени пришла. Горе у меня… страшное… – баба всплеснула руками, готовясь разрыдаться.

– Ты, Феврония, отварчику-то попей. Полегчает, сердце угомонит.

Та послушалась, припала к кружке. Напившись, продолжила:

– После Покрова, как водится, наши каждый год на рудные болота ходят. Кузнец наш, Еремей, артель собирает – мужики все знающие, рудокопы из местных, дело не новое. Уходят железо добывать, по первому снегу возвращаются. Так и в этот раз было. Собрал он людей, и тут сынку моему Бориске взбрело в голову с ними идти. Мол, дело нужное, мужское, в хозяйстве пригодится. Я его и так и эдак отговаривала: мол, неча на болотах юнцу делать, дело-то опасное, да и нечисти там всякой, поди, хватает. Не послушал. Взрослый, стало быть, сам решать будет.

– А батька – что же? Не вразумил?

– Уже год как пропал батька, ушёл на промысел белку бить и не вернулся. Опытный был промысловик, жили этим, а теперь, – баба шумно высморкалась, – осталась с сыном да двумя старшими дочками.

– Думаешь, сына та же участь постигла, что и батьку?

– Чувствую, матушка, плохо всё. Мужики ещё потемну вернулись – злые, как черти. Болотина руды, мол, пожадничала, крохи дала. А моего нет среди них. Я к Еремею – где, мол, Бориска мой? А он на меня вызверился: не нанимался, мол, в няньки. Отмахнулся и всё тут. Я к другим – спрашиваю, допытываюсь. А они руками разводят: вроде был, шёл рядом, а куда делся – не знают. – Феврония всхлипнула. – Может, до ветру отбежал, да в болотину засосало… А может, болотница какая утащила мальчика моего…

– А может, – подхватила Евдокия, – к девке в соседнюю деревню удрал, погуляться. Или к дружкам каким заглянул. Чего ты уж сына хоронить спешишь? Хоть бы до ночи обождала. Может, и вправду к девке пошёл…

– Да нет же! Нет у него никаких девок! Сердце материнское не обманешь! Чую я – беда с ним, беда-а-а… – баба завыла, запричитала.

Евдокия ждала, пока успокоится. Баба высморкалась, неожиданно злобно взглянула исподлобья и ядовито сказала:

– Аглая бы сразу отозвалась помочь, а ты… выжидать требуешь… Вот она знахарка была настоящая: и средь ночи, и в мороз лютый не щадила себя…

Слова Февронии ужалили, но Евдокия виду не подала. Спокойно, глядя на гостью в упор, сказала:

– Найду я твоего сына. Живого али мёртвого – найду.

Феврония сразу притихла. Услышав слово «мёртвого», побелела, встала из-за стола, неуклюже поклонилась, вынула откуда-то из-под необъятных грудей векшу, положила на стол.

Евдокия сморщилась:

– Убери. Не беру я деньгами, аль не знаешь?

– Прости, матушка… Не было времени гостинец собрать…

– Ну, дык и не надо ничего.

– Живым найди, родименького… живым, – прошептала баба.

– Обожди минутку, дай собраться, да вместе пойдём до Вышени. Переговорить мне с Еремеем нужно да с другими мужиками из артели. Может, всё-таки кто из них чего-нибудь скажет.

– На дворе обожду тебя, матушка.

Евдокия взглянула на затёртую, с зазубренными краями векшу на столе и тяжело вздохнула. Понимала она Февроньину боль, не со зла та её уколола, упомянув Аглаю. Совсем недавно и сама Евдокия пережила всепоглощающую тоску по утрате – хоть и не родного, но столь желанного ребёнка. А Феврония – мать. Вынашивала, рожала в муках, растила. Её можно понять.

С этими мыслями Евдокия вынула из сундука свою старую, но ещё тёплую свиту, стряхнула с неё пыль.

– Ничего, ещё послужишь.

В сумку положила пучок полыни – первейший оберег от нечисти, разноцветные ленточки, чтобы вешки навязывать в месте поиска. Уложила мешочек с огнивом. Нащупала во внутреннем кармашке слюдяной осколок. Сокрушённо покачала головой: не послужит он добрую службу, мал стал да ломок.

Служивший ещё Аглае обломок слюды совсем износился, пошёл трещинами, края осыпались, да и размером стал не больше той самой векши. Не разглядишь через него духов нечистых, да прочую скрытную нечисть.

Новый кусок добыть – дело нелёгкое, редкая то ценность. Свою слюду бабушка Аглая получила в дар за спасение какого-то заморского купца. В их краях такое разве что выменять можно… или купить. Ну аль выкрасть из храма: слюдяными стёклышками нередко украшали иконы, вставляли в оконца да в прочую церковную утварь.

Но красть – грех страшный, а из дома Божия – и вовсе немыслимый. Негоже и думать о таком.

* * *

Пешком идти – ноги бить – не пришлось. Сразу за деревней Евдокию и Февронию нагнал Прохор Дегтярёв на повозке, гружённой кувшинами да мешками.

– В Вышень путь держите? – поинтересовался он у свояченицы.

– В неё, – отозвалась знахарка.

– Ну так запрыгивайте, мне по пути. На мешок вон садись, мягкий он.

– Вот