Последний чекист - Александр Борисович Кердан

Дорожка была новой и идеально натянутой, надежно закрепленной по краям, чем выгодно отличалась от таких же дорожек в доме два, потертых и закрепленных кое-как, отчего временами они сбивались в складки, заставляя спешащих по делам сотрудников ненароком спотыкаться. Эта новая дорожка пружинила под ногами, заглушая звук шагов, и всем своим видом подчеркивала выпавшую ей почетную долю находиться в главном здании Конторы, где располагались и кабинеты руководства, и самые важные управления, среди которых на особом месте в прежние годы была «пятерка» – Пятое управление КГБ СССР, ответственное за контрразведывательную работу по линии борьбы с идеологическими диверсиями противника.

Так вышло, что вновь созданному управлению, куда перевелся Сазонов, достались кабинеты «пятерочников». И хотя ремонт был в них сделан первоклассный и мебель в кабинетах оказалась поновее той, какой пользовались сотрудники его бывшего отдела, особого восторга это обстоятельство у Сазонова и его новых коллег не вызвало: сотрудников «пятерки» в Конторе недолюбливали: полагали, что именно эти борцы с идеологическими диверсиями в советское время и просмотрели врага в зоне своей ответственности. Это они заставляли тех, кто работал на «земле», на каждый роток набрасывать платок за неосторожное слово или анекдот, якобы порочащий советский строй и советскую социалистическую действительность. А сами своим попустительством и сюсюканьем породили всех этих солженицыных, синявских, даниэлей, рыбаковых, коротичей, которые из года в год целых шесть лет гласности и перестройки промывали мозги согражданам россказнями о «кровавой гэбне» и отсутствии свободы в СССР… Причины просчетов в деятельности «пятерочников» виделись Сазонову в плохом подборе кадров. Будучи сам выходцем из политработников, он знал, что в Пятое управление, в этот «боевой резерв КПСС», сотрудников набирали нередко из бывших партработников, а как бывший кадровик – понимал, что выбирали в общем-то не самых лучших – лучшие продолжали руководить райкомами и горкомами, парткомами крупных предприятий и колхозов… Кто же хорошего партработника от себя отпустит? В КГБ партийные структуры отдавали кадры по остаточному принципу, зачастую – на тебе боже, что нам негоже! Вот незадачливые секретари и пропагандисты, попав в «пятерку», и наработали здесь, как умели, доведя сначала по собственной дурости и непрофессионализму борьбу с критиками советской идеологии до тупика, а после и всю страну до краха… Разбирая выделенный ему в новом кабинете сейф, нашел в нем Сазонов предметы интереса прежнего хозяина кабинета – борца с идеологическими диверсиями: какие-то ведомости по кассе взаимопомощи бывшего Пятого управления, несколько старинных икон, кассеты с порнофильмами и пачку журналов «Плейбой»…

Все это вспомнилось Сазонову ненароком, когда, минуя вход в столовую, он повернул еще раз направо и через переход оказался в своем корпусе, именуемом Башней, где прежде пресловутая «пятерка» и размещалась. Причем очутился Сазонов не на втором, а на третьем этаже Башни, и ему пришлось спуститься на один этаж ниже, чтобы попасть к двери своего кабинета.

Он явился на службу первым. Открыв дверь своим ключом, окинул кабинет быстрым взглядом: уборщица Дуся здесь уже прибралась – на столике, где вчера накрывали «дастархан», – ни единой крошки, и пол поблескивает после недавней помывки – еще не успел просохнуть.

«Опять наверняка Дуся ворчала, что мы в туалете вчера пустые бутылки оставили… Как будто не понимает, что мужикам надо стресс снимать! А ведь она же – чья-то теща…» – он прошел к шкафу, снял реглан и повесил его на плечики в отделение для верхней одежды.

Сазонов еще раз окинул тесный кабинет внимательным взглядом: четыре стола, четыре сейфа по числу сидящих здесь сотрудников, стулья, два кресла, массивная персональная ЭВМ – одна на всех, сейчас занимающая один из столов, но зачастую использующаяся вместо стремянки, чтобы достать что-то с верхних полок встроенного во всю стену шкафа.

Рабочий стол Сазонова располагался в правом углу, у окна, из которого хорошо был виден Дом работников искусств и помойка рядом с ним. Несмотря на раннее утро, возле помойки толкались несколько бомжей и бомжих, рылись в мусорных баках, ссорились меж собой, но как-то вяло, без особых эмоций. Это у них – излюбленный уголок. Некоторые тут, возле баков, и ночевали, соорудив себе из упаковочных картонных коробок спальные места. Здесь же пили, вступали в брачные союзы, дрались, что-то не поделив, и мирились…

И снова сердце Сазонова заныло: это же прямо перед его ведомством. «И никому нет дела ни до помойки, ни до бомжей… – пришла в голову шальная мысль, – а ведь под прикрытием рубища вполне может наблюдать за Конторой какой-нибудь иностранный агент, если, конечно, не испугается зловония, исходящего от помойки».

Сазонов уселся за стол с телефонами всех видов связи – от оперативной и закрытой до городской и внутриведомственной – и с огромным цветком с широкими развесистыми листьями, доставшимся ему от прежнего хозяина кабинета. Определить, что это за цветок, Сазонов так и не смог, хотя и перерыл весь цветочный раздел Большой советской энциклопедии: то ли планторама, то ли филодендрон или же совсем диковинный замиокулькас? Но за цветком старательно ухаживал: поливал, протирал тряпочкой пыль на листьях.

Сазонов потянулся за лейкой для полива и заметил, что к его цветку наведывался недруг – земля у корней была разрыта и один из мясистых побегов основательно подгрызен.

«Опять Лариска нашкодила! Точно ее лап и зубов дело… Кого же еще!..» – Лариской сотрудники прозвали крысу, поселившуюся в соседнем кабинете, где обитал подполковник предпенсионного возраста Володя по прозвищу Ключник: у него хранились ключи от явочной и конспиративной квартир, которые он выдавал сослуживцам при одном только условии, если не отказывались от стопаря спирта «Рояль», не переводившегося у него в шкафу.

– Выпей, получишь заветный ключик, – скалился Володя. А когда проситель выпивал, кивал на обгрызенный с двух сторон беляш или пирожок, лежащий на тарелке: – Закуси! Это не Лариска обгрызла, а я…

Но никто почему-то не закусывал. Этими недоеденными пирожками и беляшами из служебного буфета Володя, наверное, и привадил крысу. И ладно бы жила Лариска у него в кабинете, но эта хищная тварь прогрызла дээспэшную перегородку между кабинетами, сделала дыру в задней стенке встроенного шкафа и стала в кабинете Сазонова разгуливать, как у себя дома, облюбовав, между прочим, для своих набегов его любимый цветок.

Что только он не делал, чтобы осадить это ушлое чудовище: насыпал в шкаф крысиный яд, плотно затыкал дырку в перегородке банкой из-под импортного пива…

Все впустую. Лариска умудрялась как-то банку выбить и яд нетронутым оставить. Вот и опять набезобразничала…

Сазонов покосился на выглядывающий из-под листьев бюст Дзержинского: «А ты, Феликс Эдмундович, что же не бдишь?.. Так Лариска мне весь цветок на корню изведет, и сам ты без прикрытия останешься», – листья цветка, действительно, надежно скрывали бюст от случайных взоров: мало ли какой очередной высокий начальник из числа либералов в кабинет заглянет… Так что лучше уж пусть славный рыцарь революции в засаде посидит, пока наши не вернутся!

Сазонов строго погрозил бронзовому изваянию пальцем:

– Бди! – эту краткую и сочную формулу чекистского поведения когда-то подарил ему наставник в оперативном ремесле подполковник Моисеев – большой знаток изречений Козьмы Пруткова. За Моисеевым можно было ходить с блокнотом и мудрые изречения записывать. Например: «Завел корову, так дои ее сам, а то будет молоко по чужим заборам разбрызгивать!», или «В оперативной работе главное – спокойствие, естественность и хладнокровие», и уж совсем актуальное, коль речь зашла о крысе: «Деньги, выделенные на оперативные расходы, используй по назначению, а не на себя и на своих любовниц, а то крысой прослывешь».

Сазонов крыс, ни диких, ни ручных, не любил, а Лариска, которую он однажды застукал на месте преступления, своею мордочкой и повадками ему и вовсе напомнила бывшего сослуживца капитана Саню Литвиненко, заслужившего кличку Пургомет за то, что плел своим языком что ни попадя, и к тому же любившего крысятничать во время обысков: то понравившуюся красивую вещицу в карман сунет, то из пачки изымаемых долларов бумажку-другую тиснет: «Вот бы изловить гадкую Лариску и Пургомету подарить…», – Сазонов открыл отсек шкафа, где была дыра, проделанная крысой, загнал в нее пивную банку и вдруг улыбнулся неожиданному открытию: если Лариска до сих пор не покинула наш «корабль», значит, рано списывать Контору со счетов, мы еще не тонем окончательно, как бы это порой ни казалось…

Вот вчера Виктор Леонардович сказал, что нужно дело