Тициан - Нери Поцца

«1566. Отец сказал мне, что одетый по-тоскански синьор в фиолетовой накидке и таком же берете, который приходил вчера, — знаменитый Вазари и что он, кроме всего прочего, — художник. Несколько дней назад он приехал в Венецию с целью увидеть своими глазами все новое в живописи, о чем говорят знатоки, то есть работы Кальяри, Да Понте[173], Сальвиати[174], Скьявоне[175], Баттисты Франко[176] и Якопо Тинторетто. Наш знаменитый отец стоял первым в его списке визитов. Вазари пришел в восторг, увидев „Мученичество“ в Крозекьери и наброски „поэзий“ для Филиппа II, в особенности „Похищение Европы“[177], „Актеона, преследуемого собаками“[178], „Святого Иеронима“ и „Положение во гроб“. Он сказал, что новая манера отца кажется ему колдовской».

Тициан подумал, что Вазари придавал слишком большое значение римским идеям в «Мученичестве». Во всяком случае, они были выражены по-венециански и так прикрыты цветом, что рассеивались всяческие подозрения в подражании. Вазари много рассказывал об упадке искусств в Риме после смерти Микеланджело и затем воздал этому мастеру нескончаемую хвалу.

Беспокойные глаза Тициана остановились на одной из страниц с утомительными колонками цифр и надписью, сделанной рукой Орацио в нижней части страницы: «pro memoria»[179].

Эту запись велел ему сделать сам Тициан. Она содержала следующее: «Сенат, не довольствуясь лишением меня в 1556 году почетной должности государственного поставщика, отдал распоряжение Совету Сорока обязать меня составить подробную опись моей собственности с указанием местонахождения земель, доходов от принадлежащих мне домов, складов, лавок и мастерских, дабы обложить меня налогом».

Новые магистраты не были знакомы с Тицианом и не знали обо всем том, что он сделал для Республики, какую славу принесла Венеции его живопись. В ярости он призвал к себе Орацио и велел ему достать из ящиков документы на собственность, свидетельства о пенсиях от императора и Филиппа II, расписку о лишении его должности посредника. Тогда же вместе с Орацио они составили полный список картин, выполненных для императора в его дворцах или же у себя дома и посланных монарху или принцу, его сыну. А также — почему бы и нет? — посланных в дар министрам и придворным. «Хлеб нужен каждый день, синьоры».

Орацио записал тогда под диктовку:

             «Венеция, 28 июня 1556 года.

Доходы от моего ремесла художника в год — дук. 102

Небольшой луг в Пьеве с сеновалом и лачугой, где живут моя сестра Катерина с мужем. Доходов нет. — 0

Несколько лугов в Кадоре; доходы от продажи сена — дук. 24

Две речные лесопилки в Ансонье, в течение нескольких лет сдаваемые в аренду; однако затраты на укрепление берегов Пьяве составляют одинаковую с доходами сумму — 0

Близ Кастель Роганцуоло на холме Мандза хижина с огородом. Годовой доход — дук. 5

В Миларе 18 фуражных полей — дук. 28

В Серравалле два поля с хижиной для сдачи в аренду и небольшой луг — дук. 7,5

Небольшое пшеничное поле близ Конельяно, за пользование которым я ежегодно плачу три лиры братству святого Антония — дук. 0,2»

Он перечислил все расходы и прежде всего указал стоимость аренды дома на Бири, которую ежегодно выплачивал знатной даме Болани:

«Аренда дома на Бири ежегодно — дук. 64».

Затем он включил в число расходов содержание детей, затраты на мастерскую со всеми помощниками и учениками, в особенности приезжими, такими, как Сустрис, Лодовико, Аугустано, Чезаре Вечеллио, Тома Тито, с их управляющим Джироламо Денте, которые обходились ему весьма недешево; он не преминул указать также солидную сумму, подсчетами каковой никогда дотоле не занимался по причине своей страстной любви к живописи: стоимость красок, масел и специй, необходимых в его ремесле.

Покуда память оставалась свежей, было лучше все записать. «Хлеб-то нужен каждый день, синьоры. Я не хочу, чтобы повторялась история, случившаяся со мной при папе Павле III, и чтобы я больше не слышал о его племяннике кардинале Алессандро, от которого я столько времени ожидал ренты в Сан Пьетро ин Колле». Кровь бросилась ему в лицо. Приблизительно в то же время Аретино, желая вызвать в Венеции еще большее уважение к художнику, распустил слух о том, что Тициан якобы пользовался поистине княжескими доходами. Потом Тициану шепнули на ухо о том, что он слывет скупцом. Кто-то даже написал, будто он отличается ненасытной жадностью. Художник презрительно смеялся: «Жадный… Но до чего? До денег, которые короли должны мне за мои картины? А может быть, это потому, что я пишу бесконечные прошения в адрес министров и послов, призванных выполнять обязательства и обещания своих хозяев? Получается, что в своей жизни я больше подарил картин, нежели продал, получив деньги».

Его волновало только одно: работа. Живопись. И ради этого он забывал обо всем на свете.

Захлопнув «домашнюю книгу», он сунул ее в ящик. Кто-то постучал в дверь.

Вошел Орацио с недовольным лицом:

— Приезжий незнакомец просит передать вам письмо.

— Пусть войдет.

Тициан даже не взглянул на него. Сорвав печати и узнав подпись, он поднял глаза на юношу и заметил, что тот дурно одет. На его светлом лице, обрамленном черной бородкой, светились серо-голубые круглые, как у ночной птицы, глаза.

— Почему вы хотите работать в моей мастерской? — спросил Тициан.

— Я видел в Крозекьери «Мученичество святого Лаврентия», а в Сан Сальватор «Аннунциату» и подумал, что могу научиться у вас мастерству, — скромно ответил тот.

— Как вас зовут?

— Доменико[180]. Я из Кандии, но родители мои греки. Работал немного у Тинторетто. Когда я рассказал ему о «Мученичестве», он посоветовал продолжать обучение у вас. Я был благодарен ему.

Тициан смотрел на него с любопытством и раздражением.

— И больше ничего не сказал?

— Сказал, — продолжал тот, — что вы… — Он поднял руки и изобразил жест, как бы обозначавший: крепкий мастер и строгий учитель. Но это, видимо, означало гораздо большее. — Когда я собирал свои вещи, он добавил: «Тициан крут и немногословен. Но если возьмет вас к себе, то глядите в оба».

— Обойдите эту лестницу, — Тициан показал на стремянку, — и вы кое-что увидите.

Юноша по-кошачьи обернулся. Найдя нужное для обзора картины место в комнате, он замер, вглядываясь в Распятие, одиноко высящееся на фоне мерцающего пейзажа долины Вальбеллуны. На клубящемся облаками горизонте разгоралось