Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

Глава 42

– Послушай, это немыслимо! И чего они хотят?

– Хотят, чтобы меня сместили, Се! Вернее, чтобы я добровольно оставил пост директора, это же очевидно! (Когда Матвей сердился, его ноздри то и дело нервно вздрагивали и «дышали», то расширяясь, то сужаясь, как у лошади.)

– А что они говорят, чем объясняют?

– Я помогаю евреям, значит, стало быть, и сам еврей! – Пресман горько улыбнулся и развёл руками. – Не думал, что та история с финансовой помощью её высочества талантливым студентам и преподавателям обернётся именно так!

Рахманинов в сердцах стукнул кулаком по крышке рояля – не сильно, даже, можно сказать, бережно, но Матвей услышал, как внутри зафонили струны – отзвук удара оттолкнулся от медной канители, которой их обматывали, и ушёл в чёрную глубину под крышкой.

– Они, верно, помешались! Нужно найти виновных – «виноваты евреи»! Нужно от кого-нибудь избавиться – значит, тоже еврей!

– Такое впечатление, будто это настоящий преступный захват училища, Се! Ты посмотри, как всё хитро продумано. И идёт не от простых рабочих, а откуда-то сверху. Строгая последовательность, рационально продуманная цепочка действий.

– Кто же решится на такое? Кому это нужно – копать под тебя?

– Они не под меня копают. Они хотят, чтобы уровень обучения, уровень музыкального образования снизился! Они хотят воспитать глупцов и самодуров, которые потом начнут воспитывать себе подобных. Это не шутки, Се! Это настоящая война, только она незаметная, бесшумная, внутренняя. Ничего радикального не происходит – они полагают, никто и не заметит, а уход прежнего, опытного преподавательского состава – естественный процесс, как могут подумать.

– Они не смогут тебя сместить! Это твоё училище! Ты в нём директор! Тебе решать, кому помогать, а кому – нет! Я поговорю с принцессой, я сам проведу расследование! Я опрошу всех, кто может быть к этому причастен!

– Серёженька, они и не сместят. Они сделают так, чтобы я сам ушёл.

– Как это возможно! Ты же не уйдёшь! – в сердцах воскликнул Рахманинов, помолчал и добавил чуть менее уверенно: – Не уйдёшь ведь?

Матвей посмотрел на него и грустно улыбнулся. Серёжа редко выходил из себя в разговоре, и теперь своей горячностью он напомнил ему Лёльку – сразу засосало под ложечкой. Вдохнуть тоже было тяжело – казалось, не хватает самого воздуха, будто лёгкие сжались, сдулись, как сморщенный, продырявленный иголкой воздушный шарик.

– Не переживай, Моть! Я всё устрою, обещаю тебе! Ну, не грусти!

– С чего ты взял, что я грущу! Я не грущу, я возмущён до глубины души!

– Когда ты грустишь, то всегда вздыхаешь. С детства. Уж я-то знаю, не рассказывай, – улыбнулся Серёжа.

Мотька отмахнулся и, не заметив, снова тяжело выдохнул – медленно, какими-то рывками, будто воздух преодолевал внутренние препятствия и заслоны, будто самому Мотьке требовались для выдоха неимоверное напряжение и сила воли.

– Лучшие преподаватели, старые корифеи, уходят, Се! Сами уходят, понимаешь! Этого они добились! Создали такие условия, что… Обижают на каждом шагу, обесценивают, не оставляют никаких прав! Теперь даже от бездарного лентяя-ученика отказаться нельзя! Ты не можешь не выпустить его, представь себе! Вместе с могиканами уходят в знак протеста и их коллеги, друзья. А кого-то в прямом смысле доводят так, что они уходят на тот свет, понимаешь! На освободившиеся места берут ужасных людей – каких-то обывателей, и я ничего, чёрт возьми, ничего не могу сделать, хоть я и директор! Эти обыватели – ах, прошу прощения, новый преподавательский состав – следуют не пойми какой собственной программе, но настоящие профессора старой школы видят, что это за программа! Видят – и не выдерживают, глядя, как искажают выработанные техники обучения – продуманные, устоявшиеся за долгие годы преподавания! Они видят, Се, какими слабыми стали студенты за последние два года! Какими жалкими выглядят – новоиспечённые выпускники!

– Моть… Может, это мы с тобой слишком консервативны? Может, и хорошо, что процессом заправляют новаторы?

– Не новаторы, а халтурщики! Ты послушай, да-да, как играют ученики новых педагогов! Неудивительно – при таком попустительстве! Когда мы с тобой учились, лентяев отчисляли за тридцать процентов прогулов! А теперь? Я даже не имею права требовать исполнения экзаменационной программы в полном объёме! Нынешние студенты имеют право не играть полифонию или крупную форму! Это как?! А промежуточные зачёты! Они хотят совсем их убрать!

– Как можно убрать полифонию и крупную форму! Полифония Баха развивает гармонический слух, сонаты – умение мыслить в рамках формы!

– Вот так, Се! Что хотят, то и делают, никого не слушают! Директор училища, то есть я, им не указ! Заведующих кафедрами и всю администрацию назначают теперь какие-то люди сверху – и я даже не знаю, кто они и от кого! Вот и проректора по учебной работе тоже назначили – я не имею теперь никаких прав и не могу им запретить! Проходит год, и этот новый преподавательский состав уже устраивает в наше училище своих дочерей, сыновей и учеников! В педагоги! Что с того, спросишь ты? А то, что эти «педагоги» сами неизвестно где учились и не понятно, у кого вообще хватило совести выдать им дипломы, потому что ни играть на должном уровне, ни петь они не умеют! И таким людям доверяют учить других, а что до моего мнения – так никому ведь нет до него дела! Привели одного такого – Евсеева. За год от него перевелось четверо учеников! Четверо! Из шести!

– А те двое, которые остались, они достойно играют?

– Ха! Куда там! С ними я говорил! Лично! Они тоже всё понимают и хотели бы перевестись, но неудобно им: слишком добрые! Человек-то он хороший, к себе располагает, к ним относится с душой – не хотят обижать. Н-да… Человек хороший, но педагог-то плохой! Вот и сидят, ждут, надеются, что смогут сами как-то интуитивно добрать то, что им не дают. Или на стороне. Но это же не дело! Давай будем в училище просто по доброте душевной профессоров приглашать! Просто потому, что хорошие люди! А какие они музыканты – разве ж это важно в музыкальном-то училище?

– Ситуация вопиющая, у меня не укладывается в голове!

– Да какой там, Се! Я терпел, терпел, но вот и пришёл мой dies irae [22], что называется!

– Мо, не переживай! Вижу, ты «чуешь правду», как Сусанин. Я поговорю с принцессой. Разве найдётся директор училища лучше, чем ты!

Пресман хмыкнул, а Серёжа заметил, что именно сегодня Мотька надел какой-то совершенно дикий, немыслимый, но, видимо, очень модный пиджак. Он был коротким, и Мотька выглядел в нём непривычно и странно.

– По их