Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

и сама не помнишь, а подсознание хранит. Вот и выкинуло с тобой шутку, картинку забытую подсунуло. Ну, хочешь – зажжём свечи у икон, и пройдёт твой страх, и сон как рукой снимет, и рассеется со светом то, что не от Бога. Пойдём, помолимся вместе. Кому может прийти в голову храмы взрывать! Что это за фантазии такие. Захочешь – не придумаешь. Идём. Идём.

Глава 44

– Они его всё-таки выжили! Он уходит! Если ещё не ушёл!

– О ком ты? – спросила Наташа, стряхивая с воротника пушинку одуванчика.

– Папа! Папа! А я гусеницу нашла! Смотри какая – с шипами, тёмная, страшная! И с «глазками» жёлтыми по бокам, прямо как у картошки! И вот ещё, смотри, кружочки потемнее – как на павлиньих перьях! – Танюшка рассматривала что-то в ладони.

Великанскими шагами Рахманинов подошёл к Татьянке по траве, и Наташе невольно вспомнилось, как в детстве они играли в лапту. Серёжа тогда первый бежал (нет, не бежал: шёл такими же исполинскими шагами) доставать мяч, залетевший на козырёк крыши.

– Она прямо с крапивы её сняла! Голыми руками! – рассмеялась Иринка.

– Неправда, я не голыми! Я палочкой! – обиженно скривилась Танюша, вот-вот готовясь зареветь.

– Милые мои. – Рахманинов ухватил Иринку за бока и, поцеловав в пушистую макушку, подбросил.

– Папа, перестань, щекотно! А-а-а, не надо за бока! – хохотала Ира.

– Надо-надо. Человек гусеницу поймал, а тебе завидно, – хитро подмигнул он.

Танюшка надулась и осуждающе смотрела, как они смеются.

– Папа, а что это за гусеница?

– Если в крапиве – крапивница, – поморщилась Иринка.

Поставив её на землю, Рахманинов развернул садовое кресло и сел вполоборота у стола.

– Татьяна, дай-ка взглянуть.

– Вот.

Второпях, пока сестра снова не завладела отцовским вниманием, Танюшка уселась на папину ногу и изо всех сил обхватила колено.

– Покачай!

– Тя-яжёлая ты стала. Держись как следует! Ну-ка. – Он всмотрелся в её ладошку. – Это не крапивница.

– Крапивница, – упрямо подняла брови Иринка.

– Это адмирал: смотри, у неё пятнышки по бокам бело-жёлтые, а на спинке – рыжие. Станет бабочкой – ещё и голубые глазки´ внизу появятся на крылышках, а в верхних уголках – белые точки. У крапивницы не бывает таких ярких, потому и у гусениц её по бокам не пятна, а полоски. И рыжих пятнышек на спинке у крапивниц тоже нет.

Наташа поставила ему чашку и блюдце.

– Так о ком ты говорил, Серёжа? Кто уходит? Откуда?

– Матвей! Выжили его таки с поста директора училища!

– Это не та ли история с еврейским вопросом? Когда её высочество просила вести перепись талантливых профессоров и студентов, чтобы евреев защищать?

Он кивнул.

– Так я и думала! С самого начала знала, что добром это не кончится! Садись, чай стынет, да и тучи вон какие: того и гляди польёт!

В липком воздухе затаилась взопревшая жёлтая тишина: заворочалась, переваливаясь с боку на бок, задумалась. Уже с утра жарило вовсю, но роса не просыхала даже на солнечной стороне сада – так было душно и влажно. Ветер тоже затаился, спрятался – нырнул в какую-то нору под порогом или в высохший старый колодец, заметив над верхушками деревьев массивные купола туч. Они вытянулись ввысь спиральками-луковками – витыми, завихрёнными, как на соборе Василия Блаженного, с низким, плоским основанием, которое, как пресс, придавливало землю, прижимая полевые травы и заставляя пригибаться замершие в испуганной растерянности кроны деревьев. Там, у леса, воздух надулся, словно пузырь, став тёмным, плотным, фиолетовым. Здесь же он пока выжидал: его ещё освещало солнце, и он румянился, поджаривался, как на закате – томный, оранжевый.

– Я же писал принцессе об этой ситуации с Матвеем! Она сказала, что поможет, сделает всё возможное.

– Видимо, обстоятельства были сильнее.

– Я, пожалуй, снова туда поеду. Нужно выяснить на месте. Не могу я допустить, чтобы Мотьку просто выжили, выдавив, будто это гнойный прыщ, который мешает жить так, как им хочется.

– Папа, я ей листиков покушать собрала. – Танюшка слезла с отцовской ноги и выковыряла из кармашка своего платьица рваные, смявшиеся листики.

– Это же клён, Танечка. Она такие кушать не будет.

– А какие надо?

– Ты где её нашла? В крапиве?

– Да.

– Значит, она крапиву и кушает.

– Как же я крапивы нарву?.. – Таня снова жалобно заморгала, вот-вот готовясь разреветься.

– Ну, идём, помогу тебе. – Он поднялся.

– Сергей, мы вообще-то разговариваем! – недовольно пробурчала Наташа.

Рахманинов в нерешительности посмотрел на неё.

– И времени уже почти девять, тебе заниматься, а ты до сих пор не позавтракал.

Он снова сел.

– Танюша, давай покушаем, а потом я помогу тебе нарвать для неё крапивных листиков?

– Ну, папа! Я уже кушала! А гусеница – нет. Она голодная!

– Знаешь, а ей можно чертополоха нарвать! Листочков. Она ими тоже любит лакомиться. Пойди-ка нарви!

– Я хочу крапи-иву-у! – скуксилась Таня.

– Ну, идём, идём! Наташа, мы сейчас вернёмся, – махнул он рукой.

– …Матвей стольким людям помог, а ты такие сравнения приводишь – «гнойный прыщ»! – возмутилась Наташа, когда они вернулись. – Садись, наконец, уже остыло всё!

– Ты права. Если и говорить о гнойных прыщах, то в голову сразу приходит, прости господи, Скрябин. Бедный, как же он с ними мучается! То с руками мучился, а теперь – фурункулёз…

– Препротивнейшая болячка. У меня в пятнадцать лет был один такой нарыв под мышкой. Отцу признаваться боялась, страшно было: вдруг к врачу поведёт, а тот резать начнёт! Думала, само пройдёт: прикладывала всякие примочки, мазала чистотелом на ночь. Ну и дотянула – аж почернел этот гнойник под кожей! А ещё и болит ведь так, что заниматься невозможно: играть на рояле тяжело, больно рукой двигать. Как отцу призналась, так он ахнул, а у нас как раз Антон Павлович гостил.

– Чехов?

– Ну да. Показал ему меня отец, так Антон Павлович аж глаза округлил, помню. Прямо сейчас же вынул из чемоданчика скальпель – он его всегда с собой носит – и вскрыл.

– Надо Скрябину сказать, чтобы не мучился, а попросил хирурга вскрыть.

– Понимаешь, заболевание это подлое: кровь-то заражена. Один гнойник вскроешь – в другом месте новый вылезет. У меня следом на лбу появился, но тот был «открытый», с белой головкой. Когда такой – это лучше, чем закрытый, который под кожей. Головка – выход для гноя, и фурункул можно выдавить, как обычный прыщ. Болючий только очень. Отец сам и выдавил. Помню, испугался он не меньше меня. Надавил, а там стержень белый лезет, толстый, плотный, как корень. Просто жуть! Выдавил он его целиком, а под стержнем – кровь! Как потечёт! Но зато сразу весь гнойник и вышел. Потом ещё перевязки