Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

моя «погибель в обывательщине» (там же) мерещится мне, так же как и Вам, в недалёком будущем. Всё это правда! И правда эта оттого, что я в себя не верю. Научите меня в себя верить, милая Re! Хоть наполовину так, как Вы в меня верите. Если я когда-нибудь в себя верил, то давно, – очень давно – в молодости!

Тогда, кстати, и лохматый был: тип, несомненно, более предпочитаемый Вами, чем… Немирович-Данченко, что ли, которого ни Вы, ни я не любим, и пристрастие к которому Вы мне ошибочно приписываете. Недаром за все эти двадцать лет моими докторами были только гипнотизёр Даль да две мои двоюродные сестры (на одной из которых десять лет назад женился и которых также очень люблю и прошу пристегнуть к списку). Все эти лица или, лучше сказать, доктора учили меня только одному: мужаться и верить. Временами это мне и удавалось. Но болезнь сидит во мне прочно, а с годами и развивается, пожалуй, всё глубже. Немудрено, если через некоторое время решусь совсем бросить сочинять и сделаюсь либо присяжным пианистом, либо дирижёром, либо сельским хозяином, а то, может, ещё автомобилистом… Вчера мне пришло в голову, что то, что Вы желали бы во мне видеть, имеется у Вас сполна под рукой в другом субъекте – Метнере.

Описывая его так же метко, как меня, Вы желаете мне привить всё ему присущее. Недаром в каждом письме половина места уделена ему, и недаром Вы бы меня желали видеть именно в его, в их обществе, в этом «святом месте, где спорят, отстаивают, исповедуют и отвергают». Не там ли увижу я и «теперешнюю молодёжь, легко владеющую стихом, и, увы, безмерно далёкую от истинной поэзии» (письмо Re). Действительно, сам Метнер не тот, каким бы Вы желали меня видеть. И никакого предубеждения у меня против него нет. Наоборот! Я его очень люблю, очень уважаю и, говоря чистосердечно (как, впрочем, и всегда с Вами), считаю его самым талантливым из всех современных композиторов.

Будьте здоровы

и постарайтесь вылечить также меня…»

Часть четвёртая

…А у нас почти каждый день гроза и дождь.

Давно не было такого грозного и беспокойного лета.

С. В. Рахманинов

Глава 45

– А вы ведь совсем не так меня представляли, верно? – громко рассмеялась Мариэтта Шагинян, когда он обернулся. Озорные смешинки плясали в её масли´чных глазах.

У билетной кассы, где они условились встретиться, беспокойно сновали люди и деловитого вида носильщики. То и дело они задевали их пухлыми узлами и набитыми до отказа саквояжами, вынужденно бросая впопыхах: «Извините-с!» – после чего спешили дальше, волоча за собой дряхлый багаж с такой заботой, будто внутри находились не какая-нибудь выходная рубаха за три рубля и сапоги за пять, а самое ценное, без чего жизнь теряла бы всякий смысл.

– Здравствуйте, милая Re! О чём это вы?

– О нашей первой встрече в концертном зале. Когда я проходила мимо вашего ряда через партер, а вы ухватили меня за рукав платья, тут же подозвали жену и представили ей меня по имени и фамилии.

Рахманинов рассмеялся.

– Но я ведь узнал вас, раз задержал? Значит, представлял именно так.

– Как же вы поняли, что это я?

Он задорно улыбнулся.

– О, это неудивительно: вы так внимательно следили за мной, так пристально вглядывались в моё лицо! Вы ведь тоже каким-то образом поняли, что я – это я, хотя ни разу прежде не видели.

Re пожала плечами.

– Совсем нетрудно было отыскать: внешний вид выдаёт вас и рассказывает даже больше, чем паспорт. Посудите сами: высокий рост – как отражение того, какой огромный потенциал вложил в вас Господь. Как он верит в вас, какие надежды вкладывает, как ждёт, чтобы вы оправдали его ожидания. Ведь чтобы следить за вашими успехами, он и сделал вас высоким – так ему самому проще разглядеть вас в толпе!

Рахманинов скептически скривился.

– Что ж, разве мало было в зале высоких? Да взять хотя бы тех двух, которые сидели передо мной и загораживали солиста.

– Нет, вы не дослушали! Легко было найти высокого, но ссутулившегося под грузом сомнений и неверия в себя человека. Иронизирующего, насмешливого, каждую минуту подшучивающего над окружающими – и одновременно опустошённого, с потемневшим лицом и мешками под глазами, из-за которых за колоннами то и дело перешёптывались, будто бы вы больны туберкулёзом.

– Хм… Не самое лестное описание персонажа. А ведь вы писательница – не хотел бы я стать вашим героем.

– Но и я, должно быть, не похожа на возвышенных консерваторских выпускниц, которых вы так любите. – Озорным движением она откинула со лба вьющуюся чёлку и совершенно беспардонно ткнула его локтем в бок.

Он озадаченно поднял брови.

– Хм, с чего это вы взяли, что я люблю консерваторок и филармоничек? Редко встретишь людей, которые настолько самодовольны наружно и так убоги внутренне. Что может быть хуже? Вы уже спрашивали, что я люблю ещё, кроме своих детей, музыки и цветов. Всё что угодно, милая Re! Назовите хоть раковый суп, только не наших музыкальных барышень!

– И всё же на одной из них вы женились, – подмигнула она, торопливо проскочив вперёд и толкнув вокзальную дверь раньше Сергея, хотя он уже поднял руку, чтобы открыть её перед девушкой.

На перроне продолжали сновать туда-сюда пятикопеечные носильщики, и Сергей с Re прошмыгнули мимо них в грязный, мрачный вагон близкого следования.

– Значит, вы сказали жене, что едете к Метнерам со мной?

– Конечно. Что в этом плохого? Она знает имение в Хлебникове, знает Метнеров и, в конце концов, знает и весьма уважает вас. Софья же – сестра её – уже давно ждёт вашего приезда, так как считает, что только вы и способны рассеять мою вечную хандру.

Мариэтта отчего-то досадливо закусила губу и накрутила выбившуюся из-под шапки прядь на палец.

– Разве Наташа не ревнует?

Он искренне удивился.

– Я рос среди сестёр, несмотря на то, что у меня были родные братья. Письма к сёстрам – неизменный лейтмотив моего детства. Отчего бы Наташе ревновать меня к друзьям?

Мариэтта улыбнулась без какой бы то ни было причины и, сев у окна, принялась баловаться, выворачивая наизнанку карманы.

– Что вы делаете? – заинтересованно посмотрел на неё Рахманинов.

– Хм. Что делаю – выворачиваю карманы, чтобы вы удивились и спросили меня об этом.

– Что ж, благодарю, вы так прямолинейны! Вот я и спросил.

– Карманы в женских платьях появились как знак независимости и самостоятельности девушек. Вы не знали?

– Нет.