Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

работает. Если что-то не ладится, они начинают снова и снова – и так без конца, пока не придёт вдохновение, а время тянется, и сквозит, и светится, как тлеющие полешки, и нет ему конца. Вроде бы погасли огоньки в печи, но подул сквознячок свежих мыслей – и они снова разгораются, и час продолжает длиться, и кажется, что за день ты можешь успеть сделать всё, что запланировал на месяц вперёд. Это они научили меня составлять графики и расклеивать расписания – благодаря им я научилась всё делать вовремя, чтобы не торопиться и не сетовать на то, что не успела. Вечером они пьют чай, читают вслух, а после этого играют по очереди на рояле, вспоминают статьи в газетах и делятся тем, что успели сделать за день. Ах да, Коля Метнер любит возиться с цветами в саду и увлекается астрономией: у него даже есть несколько телескопов, и справочники с астрономическими журналами он выписывает.

– Как это прекрасно! Спасибо, что предупредили, – насмешливо покосился Рахманинов.

– Нет, я не об этом. Есть в их семье человек… С Николаем Карловичем и Анной Михайловной вы непременно станете друзьями, а вот Эмилий… Метнеры его Милей зовут. Он критик. Не хочу говорить о нём дурное, но… Он полон странных, глубоко вредных «философских» – это как он сам считает – идей и реакционных элементов. Словом, лучше держитесь от него подальше.

Глава 46

– Дядя Серёжа, покатай меня!

– И меня!

– И меня!

– И нас!

«Дядя Серёжа» мчался в новом автомобиле по грунтовой дороге, ведущей вдоль кромки леса к гречишному полю. Клубы рыжей дорожной пыли с примесью поблёскивающего на солнце песка вяло поднимались вверх и чуть наискосок, пытаясь угнаться вслед за машиной и тревожа короткие, почти вросшие в землю листки подорожника и уже высокие стебли молодой крапивы у обочины. Наконец, безуспешно повисев в воздухе, частички песка оседали на сочных прожилках лопухов с ещё зелёными колючками репейника и на тусклых цветках горчицы, случайно проросшей у дороги.

– Ну, садитесь, – смеялся Рахманинов, нажав на тормоз и широко поведя рукой. Расталкивая друг друга, одновременно ссорясь и хохоча, дети ныряли на заднее сиденье и требовательно смотрели на «дядю Серёжу»: «Ну же, поехали!»

Автомобиль трогался, и они, вцепившись в тканевую обивку и друг в друга, требовательно глядели в его спину:

– Быстрее!

– Зачем вы сбавляете скорость на поворотах?

– Папа, давай вон туда, там буераки – здорово будет попрыгать на сиденьях! – кричала раскрасневшаяся, с обгоревшими щеками Боб.

– Шмель, шмель залетел! – взвизгнула маленькая Татьяна.

– Ужалит, – передразнила её Иринка.

– Шмели не жалят, – презрительно прищурился деревенский мальчишка с выгоревшими, ставшими совсем светлыми волосами.

– Ещё как жалят.

– Ага, тебя хоть раз жалил шмель?

– Жалил, ещё как.

– Дядя Серёжа, давайте ещё кружок!

Машина сделала ещё один круг, будто это был затейливый аттракцион, и на каждом кругу к ним непременно присоединялись новые пассажиры. «Дядя Серёжа» никому не отказывал, позволяя ребятам чуть ли не до пояса высовываться из окон, чтобы чувствовать на щеках горячий ветер и запах подгнивших озёрных кувшинок, на которых дремали водомерки и над которыми повисли в воздухе, невидимо дрожа паутинками крылышек, стрекозы.

– Ещё круг! Ещё! Ещё!

И «дядя Серёжа» снова вёз детей мимо колючих зарослей ежевики, и крестьянские мальчишки с девчонками пытались ухватить пальцами неспелые пузыри ягод. Вместо ягод кто-то хватался за колючие стебли и принимался хныкать, кто-то восторженно вопил, увидав рядом крупный, но, кажется, гнилой подберёзовик, а кто-то просто вдыхал влажный сумеречный воздух, в котором впитывали последние солнечные лучи светящиеся по ночам гнилушки пней.

Наконец, развезя всех ивановских ребят по домам, Сергей притормозил у деревянного флигеля усадьбы и выключил мотор. В воздухе стало тихо-тихо – только где-то в листве осин шебуршали сойки и беспокоились галки. Он остановился, в раздумье засмотревшись на них, и это заметила Наташа, вышедшая на крыльцо на звук мотора.

– Удивительные птицы – галки. Они похожи на нас с тобой.

– Почему? – спросил Сергей. Дети разбежались, и ему снова стало грустно.

– Вон как самцы носят самочкам червей в клюве! Как заботятся о них, точно самочки – не просто жёны им, а любимые дети. Вот и ты так же – всегда заботишься. – Наташа вгляделась в его спокойное, ничего не выражающее лицо.

– Я забыл сказать, что пригласил к нам в гости Re. Ту девушку из Нахичевани-на-Дону, которая писала письма. Помнишь? Она приедет вместе с Метнерами.

Наташа подняла брови и, помолчав, наклонилась, чтобы помочь развязать мужу шнурки.

– Как руки?

– Всё ещё болят, – пожаловался Сергей. – Нужно успеть восстановить их до осени. Знаешь, когда у меня болят руки, я сразу вспоминаю Скрябина. Бедный, он так хотел стать знаменитым пианистом.

– Кто ж ему мешал развиваться, – холодно хмыкнула Наташа.

– Он переиграл руки.

– Да просто сочувствия ищет и внимания хочет к своей персоне!

– Нет, – серьёзно посмотрел на неё Сергей.

– Почему ты раньше не сказал, что приедет та девушка? Теперь вот ставишь перед фактом, а мне голову ломать, думать, чем бы её угостить. Я же не знаю, что она любит. Как теперь перестроить под неё меню, когда гости уже вот-вот пожалуют?

– Зачем? – рассмеялся Рахманинов и, сцепив ладони в замóк, провёл ими по ёжику волос ото лба к затылку. – Не думаю, что она до такой степени избалована, чтобы придираться к меню. Я приготовлю макароны, как их готовят в Италии. Я обещал эти макароны и ей, и Метнерам.

– Всем ты что-то обещаешь. – Наташа вошла в кухню и, сжав губы, принялась пересчитывать ложки в выдвинутом ящичке буфета.

Рахманинов помолчал.

– Ты обижаешься? На что? Что здесь такого? Она – мой хороший друг. Она единственная поддержала меня, когда я отправился дирижировать «Пиковую» в Петербург. Ведь это была страшная годовщина – пятнадцать лет после премьеры Первой симфонии.

– Как же вы познакомились?

– Ей, представляешь, понравился Второй концерт. Она сидела в зале и вот – написала вдогонку письмо. Написала, потому что слышала, как некоторые злорадствовали по поводу «юбилея провала Первой симфонии». Правда, симфония ей тоже не понравилась – тяжело в этом сознаться. Но она сказала, будто я потерпел неудачу оттого, что пытался изобразить из себя новатора, эклектика, эпигона, не являясь ни тем, ни другим, ни третьим. А вот другие мои сочинения… Второй концерт… Она зачитывала статьи Сахновского, в которых он подчёркивал безысходную грусть моей музыки. Она сказала, я утратил веру в будущее, потому что перестал верить в себя как в новатора.

– Так ведь тебе многие говорят подобное.

– Неправда! Это не так.

Через раскрытые ставни в комнату пробиралась яблоневая