Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

class="p1">И Наташа заметила, как посветлели глаза мужа, когда он взглянул на Шагинян – бойкую, пышущую южным здоровьем, смуглую, немного нахальную, с грубоватыми большими руками, с тонкими волосами, неряшливо выбивающимися из пучка на затылке и похожими на размотанную канитель рояльных струн. И Наташин платок – тот самый, который она велела раздобыть перед экзаменом Серёжи, когда он исполнял на рояле «Алеко». Она до сих пор помнила. Помнила – и не могла простить, что в юности он был влюблён в ту цыганку. А теперь вот и армянка какая-то появилась, «подруга»! Почему он не может влюбиться в неё так, как в них?..

– Что ж, – продолжала Шагинян лукаво. – Ради макарон я могу предложить к обмену идеи для опер. У вас такая человечная, благородная музыка, такой психологизм – я ведь и написала вам, потому что люблю Второй концерт. Особенно вторую его часть. Как-нибудь я расскажу – может, даже наедине, что думаю об этом концерте. – Она бесцеремонно посмотрела на Наташу. – И потому я решила, что больше всего вам подошло бы написать оперу на одну из сказок моего любимого Андерсена. Работа с таким либретто несомненно пришлась бы вам по душе.

Миля и Рахманинов одновременно подняли брови. Метнер – недоверчиво, Рахманинов – восторженно.

– Сказки Андерсена так тонко и чутко сделаны! Они романтичны и беспросветно печальны, как… вы сам.

«Это уже слишком!» – вспыхнула Наташа, не показав и виду, что взволнована.

– Сказки? – скептически протянул Николай Метнер. – Это же для детей. Серёжа, ты что, хочешь переплюнуть в сказочных операх Римского-Корсакова?

– Коля. – Рахманинов в очередной раз посмотрел на него своим особенным, ироничным взглядом. – Я не верю своим ушам! Где затерялся такой близкий твоей композиторской концепции немецкий романтизм? Тот же Шуман!

Метнер отмахнулся от него, рассмеявшись.

– Шуман не писал сказок!

– Так может вам стоит написать?

Метнер задумался.

– Итак, милая Re, какие же сказки вы предлагаете мне для написания опер?

– Я долго думала и выбрала две.

– Какие?

– Всё вам расскажи! Вот вы какой! Хотите всё сразу! А рецепт макарон? – расхохоталась Шагинян звонко.

Рахманинов тоже засмеялся, и Наташа, опустив глаза, напряжённо вслушивалась, как целых полминуты они смеялись, будто в настоящем дуэте – низкий бас Серёжи звучал в терцию с этим мясистым, звучным контральто армянской девушки. Сколько ей лет, он говорил? Двадцать четыре? Двадцать шесть? Нет, больше и не дашь. А выглядит взрослее, хотя ведёт себя как ребёнок – и одновременно как опытная, расчётливая женщина. У неё характер Ольги из «Онегина». Пожалуй, да. Только Ольга была простодушной, наивной, даже где-то почти, может быть, дурочкой, которая заигралась в детские игры. Эта девушка другая. Как тёмные деревья, растущие на дне ущелья по берегам мелководной горной реки с опасным, стремительно несущим сухие палочки и хвоинки течением. Манящая, прозрачная, но лишь потому прозрачная, что воды – по колено. Там, на этом белом, исполосованном солнечными ножами дне, припасено множество острых мелких камешков, о которые непременно разобьёшь череп, если прыгнешь головой вниз даже с невысокого валуна на излучине.

– Итак, рецепт! – повторила Шагинян, задорно подмигнув.

– Как же мне знать, выдадите ли вы мне идеи для опер, если я выдам рецепт? – продолжал отшучиваться Рахманинов.

– Что ж, все собравшиеся за столом – свидетели! – мило улыбнулась гостья, и Наташа снова отметила румянец на её щеках, проступивший даже сквозь смуглую кожу.

– Что ж, – как бы в раздумье протянул Рахманинов, изобразив несчастное выражение лица. – Придётся выдать секрет. Макароны нужно готовить непременно на свином сале, а не на оливковом масле. И в густом помидорном соке – так, чтобы они стали тёмно-красными. Подавать с большим количеством сыра, с салатом из каракатиц и с простым вином – кьянти подойдёт.[29]

Все зааплодировали, и Рахманинов шутливо поклонился.

– Благодарю, друзья! Но, – прищурился он, – что же оперы?

– Так и быть, – жеманно протянула ему руку Шагинян.

«Прямо через стол!» – подумала Наташа.

Re посерьёзнела и внимательно оглядела присутствующих, останавливаясь на лице каждого.

– Я хочу предложить Серёже…

«Серёже!..»

– …написать оперы на «Русалочку» или на «Райский сад» – это мои любимые сказки.

– «Русалочка»! Превосходно! – Рахманинов даже привстал. – Но мне нужно либретто. Вы подготовите?

– Да, я всё подготовлю, – пронзительно посмотрела в его глаза Шагинян.

– Папа! – из дверного проёма выглянула пушистая голова Татьянки.

– Таня! – всплеснула руками Наташа. – Уже так поздно, ты почему не спишь?

– Папа! Когда ты придёшь? Почита-ай! – Она потёрла глаза пухленьким кулачком в кружевной манжете ночной сорочки. – Боб меня пугает. Она только страшные сказки помнит. Папа! Почитай ты!

– Идём, дорогая моя Танюша. Друзья, – обратился он к гостям, – для меня, кажется, вечер подошёл к концу. Я благодарен вам за визит и рад бы ещё побыть с вами, но этот человек, – указал он мизинцем на Татьянку, – в нашем доме главный управляющий. Я не могу заставлять её ждать.

И, сдержанно кивнув головой, он посадил дочь на плечи и вышел из комнаты.

Глава 48

Из-за угла показался автомобиль. Лакированный, чёрный, он пронёсся по грязному Кабанихиному переулку и плавно притормозил напротив деревянного купеческого дома, где Мариэтта Шагинян и её сестра снимали комнату у одной пожилой мещанки. Чудо-водителя в заграничном пальто и необычной кепке тут же окружили выбежавшая из подъездов и флигелей ребятня и слоняющиеся без дела зеваки.

Поднявшись по ступенькам, автомобилист повернул ручку механического дверного замка и выпалил прямо с порога, не здороваясь, будто они с Re только что виделись:

– Поедемте прямо сейчас, пораньше. Я начну разыгрываться, а вы будете мне что-нибудь рассказывать. Я страшно волнуюсь.

Через полчаса они уже сидели в тесной душной артистической.

Мариэтта некоторое время молча наблюдала, как он берёт по четыре такта и прогоняет их в арпеджио по всей клавиатуре. Она смотрела на его неподвижный затылок с аккуратно приглаженными волосами, на жёсткий свежий воротник, который Наташа, должно быть, накрахмалила ещё с вечера, на жилистые руки и длинные пальцы, свободно берущие ундециму. Ей страшно хотелось сказать что-нибудь, но она не знала, что именно, и к тому же не решалась нарушить его сосредоточенную игру.[30]

– Милая Re, приоткройте, пожалуйста, двери.

Она встала.

– Да, спасибо, и оставьте настежь, чтобы воздух мог свободно циркулировать. Невозможно дышать с заколоченными окнами. Так, я потерял, где остановился… Ага, здесь.

– Зачем вы разыгрываетесь перед генеральной репетицией? «Колокола» – это же не фортепианный концерт.

Он пожал плечами, не отрываясь от нот.

– Не знаю, по привычке. В тексте нужно хорошо ориентироваться.

– Не переживайте, «Колокола» ждёт успех. Николай Карлович тоже вас хвалил. Его восхищает ваша редкая особенность – не стыдиться красоты и не бояться нагнетать её в