Цареубийцы (1-е марта 1881 года) - Пётр Николаевич Краснов

Высокий отошел в угол комнаты и там стал, опустив голову.

Он начал говорить негромко и сначала неуверенно.

— Так как Николай Евгеньевич передал мне, что вы, господа, интересуетесь программой и деятельностью нашей партии, борющейся с правительством, — я постараюсь познакомить вас с той и другой, как умею.

Он поднял голову и внимательным взглядом обвел офицеров, потом неожиданно громки и резко сказал:

— Мы, террористы-революционеры, требуем следующего…

Все вздрогнули. Сидевшие в углу на диване гардемарины встали. Стоявший у круглой железной печки штабс-капитан Дергаев скрестил на груди руки и устремил пронзительный взгляд темных глаз на Андрея. Тот выдержал этот взгляд и продолжал:

— Вы знаете лучше, чем кто-либо из нашей интеллигенции, положение дел в России. Вы пережили позор Сан-Стефано, вас возмутил Берлинский трактат, бессилие и продажностть нашей дипломатии и та странная двойная роль, которую во всем этом играл Государь.

Дальше Андрей говорил, что теперь уже поздно и напрасно думать о конституции, о чем мечтали во времена декабристов те, кто не знал о сущности заговора, — теперь нужно, чтобы сам народ взял управление государством в свои руки.

— Наша партия, — сдержанно, но убедительно говорил Андрей, — не ставит своей задачей проведение политических реформ. Это дело выполнят те, кто называет себя либералами. Но либералы бессильны, они не способны дать России свободные учреждения и гарантии личных прав. Наша партия взяла на себя труд сломить деспотизм и дать России те политические формы, при которых станет возможна идейная борьба.

Андрей говорил о подвиге Вильгельма Телля, о Шарлотте Корде, о неизбежности и необходимости террора.

— Иного пути, господа, у нас, стремящихся только к благу России и забывающих о себе, — нет! — закончил свое слово товарищ Андрей.

И так же, как на Воронежском съезде летом, после его речи незримая смерть вошла и комнату и могильным холодом и тишиной овеяло всех присутствующих. Тишина была такая, что не было слышно дыхания людей.

У молодежи, у гардемаринов и мичманов пылали щеки, глаза горели восторгом. Суханов был бледен, и на сухощавом лице его легли скорбные складки. Он поводил глазами но сторонам, оглядывая офицеров, без слов спрашивая: «Ну, как, господа?»

Настроение было такое, что, скажи в этот час Андрей офицерам — «так идемте, господа, вместе с нами убьем Государя!», — все пошли бы за ним.

Только Дегаев, все так же стоявший в углу, у печки, скрестив руки, не переменил своей позы. Презрительная улыбка была на его лице. Андрей обменялся с ним взглядом, еще и еще, и теперь Андрей первый опустил глаза под ставшими строгими глазами Дегаева.

Товарищ Андрей поклонился общим поклоном и, сопровождаемый Глебом и Сухановым, вышел из комнаты. Приезжие гости торопились к пароходу.

— Эт-то!.. Это я понимаю, — восторженно воскликнул лейтенант Завалишин. — Это — быка за рога!..

— Нет, господа, смелость-то какая! Ведь он никого из нас не знал!

— Мы офицеры! — сказал другой лейтенант из Глазго.

— И как говорит! — воскликнул гардемарин Буланов.

— Я понимаю, что такой может черт знает на что увлечь.

— Он мне напомнил времена декабристов…

— Лучшие времена Российской истории!

Говорившие перебивали друг друга. У всех сразу явилась охота курить. Задымили папиросы и трубки.

— Меня слеза прошибла, когда он говорил о несчастии Русского народа, о том, что монархия неизбежно увлекает Россию в бездну.

— Да, господа, все у нас плохо!.. И, ах, как плохо!

— Мы все это видим и молчим.

— Слепое повиновение.

— Нет, нет, господа, мы не должны молчать! Мы не будем молчать!

— Мы, как говорил товарищ Андрей, будем создавать везде, где только можно, свои офицерские кружки.

— У нас есть сочувствующие в Одессе, Севастополе и Керчи.

— Мы снесемся с ними. Создадим кружки народовольцев.

— Как декабристы.

— И сколько правды! Сколько горькой, обидной для русского самолюбия правды было в его речи.

— Мы таких слов еще никогда не слышали.

В разгаре этих переговоров, выкриков, возбужденных слов вернулся Суханов. Дегаев обратился к нему:

— Николай Евгеньевич, позвольте мне сказать несколько слов по поводу речи господина… господина… не посмевшего назваться нам… товарища Андрея.

— Пожалуйста…

— Просим!.. Просим!..

— Господа, позвольте мне, как старшому между вами, старшему годами и службой… отбывшему всю Турецкую кампанию, сказать вам, если хотите, даже предостеречь вас… Ведь все то, что так ярко и «пламенно», как кто-то из вас определил характер речи товарища Андрея, говорил этот субъект, Бог его знает, кто он такой? Все это, простите, — ложь! Самая беззастенчивая, наглая и отвратительная ложь!

— Это доказать надо, — строго сказал лейтенант Серебряков.

— Я для того и попросил слова у Николая Евгеньевича, чтобы доказать вам, вернее, чтобы указать вам, потому что доказательств никаких и не нужно. Его ложь сама по себе очевидна. Все ясно. Вся партия построена на том, что все в России скверно, что Императорское правительство ведет Россию в бездну, что в минувшей войне с турками у нас были только одни поражения, что напрасно пролита кровь Русского солдата, что мы покрыли себя позором и так далее, и так далее… Что надо отобрать, власть у Государя и передать ее народу, то есть вот таким вот самовлюбленным краснобаям, как этот самый товарищ Андрей, или таким дремучим обезьянам, как безмолвный товарищ Глеб, и тогда все зацветет само собой, манна посыплется с неба прямо в рот голодному Русскому мужику и жареные рябчики появятся у каждого на столе.

Итак, начнем с неудач и поражений… Военные авторитеты, не только наши, но и германские, считали, что перейти через Дунай при современном состоянии артиллерии, да еще и в половодье, при его ширине и быстроте течения, — невозможно… Русские войска генерала Драгомирова и Систова перешли Дунай…

— Все говорят о Плевне… О страшной неудаче 30-го августа… Студенты поют: «Именинный пирог из начинки людской Брат подносит Державному Брату…» Рассказывают, что Государь как на театральное представление смотрел на бои у Гривицких высот… Неправда! Сидеть целый день на холме, на легком складном парусиновом стуле, под дождем и на холодном ветру в 59 лет, мучиться и болеть душой за своих солдат — это не театральное представление смотреть! Это, господа, — подвиг!

— О-о-о! Дегаев, не слишком ли?

— И в конечном счете Плевна не только взята, но и Осман-паша с тридцатитысячной армией сдался в плен.

— Официальные донесения…

— Все это было на моих глазах, господа… Да, господа, официальные донесения, строго взвешенные и правдивые, а не краснобайская ложь товарищей Андреев и Глебов, вылезших из подполья. Отсидеться на Шпике в зимние горные бураны, как то сделал генерал Радецкий, и перейти в зимнюю стужу, без продовольствия, с одним ранцевым запасом, Балканские