Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

бы вместе с суетливыми и бестолковыми людьми не утонул их уже такой близкий «заработок». На берегу появился четвёртый тать – русоволосый здоровенный муж. Он подталкивал впереди себя Стародыма со связанными за спиной руками, держа короткий ромфей у его горла. Сей тать тоже принялся кричать и советовать, как влезть на лодку, чтобы не перевернуть её, но тот, что с хазарским мечом, повелел ему молчать и крепче держать полонённого. На островке трижды прокричала кукушка, помолчала и ещё дважды кукукнула. Наконец после долгого барахтанья и криков о помощи тощий хазарский отрок и его спаситель оказались в лодчонке и поплыли к берегу. Когда до песчаного берега осталось сажени три-четыре, лодка снова остановилась, и теперь заговорил муж в хазарском одеянии.

– Эй, послушай, как тебя, деньги здесь, где второй пленник? – С этими словами он запустил руку за пазуху и вытащил кошель, мокрый, как и он сам. – Пусть твой человек выведет на берег второго, и я брошу деньги тебе. – Сидевший на вёслах лодейщик невольно с удивлением взглянул на Ерофея и не узнал его, и не только потому, что он теперь рёк по-хазарски. В гордой осанке и злых синих очах, в повелительной речи сквозила родовая властная сила настоящего хазарского вельможи, который привык, чтобы его повеления выполняли быстро и беспрекословно.

– Сначала деньги, здесь я решаю, – на том же языке отвечал хазарин с прищуренными от отражаемых водой солнечных бликов очами, но уже не так уверенно и нагло.

Ерофей сразу уловил эту слабинку.

– Я Хаким, брат самого Асхата Хекмена, и не привык, чтобы мне перечили всякие шакалы! – мрачнея от гнева, воскликнул хазарский вельможа. – Все знают в Идели дворец моего брата на правом берегу, недалеко от мечети. А пленённый вами человек – мой двоюродный дядя, не гневи меня, забирай свои паршивые деньги и проваливай, иначе нукеры моего брата, горячие хорезмийцы, найдут тебя не только на этом острове, но и за пазухой самого Ерлик-хана, пёс!

– Что-то твой дядя мало похож на хазарина, – вступил в разговор русоволосый, тоже неплохо владевший хазарской речью.

– Кто на кого похож, это не твоего рабского ума дело, степной шакал! – всё тем же злым тоном процедил хазарин, выпрямился в лодке и прищёлкнул пальцами. – Лови деньги! – крикнул он и швырнул левой рукой кошель лучнику.

Кошель едва не угодил в воду, но лучник изловчился и успел подхватить его. А когда он с довольным видом победителя выпрямился, то в его грудь под сердце вошёл по самую рукоять небольшой метательный нож «хазарского вельможи», а второй, брошенный «юным хазарином», пронзил прямо под кадыком шею русоволосого, держащего ромфей у горла лодейщика. Русоволосый здоровяк был выше ростом своего пленника, и кровь из горла брызнула Стародыму прямо в лик. Два других татя не успели даже понять, что приключилось, как Скоморох и освобождённый им жилистый кормщик навалились на них сзади, подмяли и обезоружили, приложившись по их затылкам своими крепкими кулаками, после чего оба бродника вытянулись без чувств. «Хазарский вельможа» и «Еркинбей», плюхнувшись со всего маху в воду, ринулись к острову.

– Так ведь он же того… плавать не умеет! – вконец растерянно проговорил Сом, начиная нерешительно подгребать вёслами к берегу.

На что довольный Ерофей-старший крикнул, делая сильный гребок:

– А ты поди поплавай с ним наперегонки! – и довольно рассмеялся.

На острове они радостно обнялись со спасёнными собратьями. Ещё не пришедший в себя Стародым первым делом побежал к воде смывать с лика вражескую кровь. Юный Ерофеич старался не глядеть на поражённого его клинком татя, и отец, почувствовав это, сам извлёк метательный нож из выи поверженного и, омыв его в речной воде, передал сыну, которому было явно не по себе после уничтожения первого врага.

– Скоморох, а где пятый бродник? – спросил Ерофей-старший.

– А нет его уже. Кормщик наш освободиться хотел, а тать кистенём махать стал, я только из воды вышел, слышу ругань и возня, гляжу, бродник может покалечить нашего кормщика, у него-то руки связаны, пришлось татя клинком успокоить.

Меж тем лодейщики уже оттолкнули свою небольшую лодчонку от злополучного островка и с великой радостью налегли на вёсла, за которые уселись Сом и кормщик, а порядком перепуганный Стародым время от времени нервно зачёрпывал пригоршнями тёплую воду из реки и в который раз омывал свой лик.

– Что с этими-то будем делать? – кивнул на связанных лиходеев Ерофей.

– Нам они без надобности, пусть теперь о них их разбойничьи боги заботятся, оставим им один нож на двоих, чтоб рыбу было чем разделывать, а дальше сами, – ухмыльнулся Скоморох.

Загрузив в лодку бродников их оружие, изведыватели столкнули её в воду и поплыли вслед за собратьями.

– Отец, ты меня удивил видом хазарского вельможи, я сам шкурой почуял, будто передо мной настоящий высокородный хазарин! Вон ты, оказывается, лицедей-то какой, я и не ведал! – с восхищением в голосе молвил юный Ерофеич, когда остров с разбойниками остался далеко позади.

– Оружие изведывателя, сыне, – это не только клинок. Чужой язык, веданье уклада и привычек другого народа порой важнее бывают. Потому учи греческий, хазарский да и другие языки, коль решил добрым изведывателем стать. А лицедеить нам и вовсе нельзя, коль назвался хазарином или греком, будь им на самом деле, иначе лицедейство враги сразу почуют. Я-то ведь когда-то у знатного хазарина в рабах был. Сегодня и влез в его шкуру для дела.

– У изведывателей, брат Ерофеич, такая поговорка есть, – серьёзно молвил Скоморох, – «на руса хазарское платье не надевают», теперь ты уразумел, о чём это?

Молодой изведыватель только молча кивнул, по-прежнему стараясь отогнать от внутреннего взора вид распростёртого на берегу убитого им татя.

– Не сомневайся, сыне, – молвил Ерофей-старший, понимавший переживания юного изведывателя, – коли бы на миг краткий замешкался ты с клинком метательным, то лежал бы сейчас на песке не тот здоровенный тать, а Стародым с разрезанным горлом.

– То я и сам разумею, да всё одно не легче, ведь человека убил…

– Да, брат Ерофеич, – вступил в разговор низкорослый изведыватель, сидящий на корме лодки, – коли бы все люди силушку свою да разум для доброго дела применяли, цвела бы вся земля, будто сад чудесный, и жёны никогда не плакали бы, разве что от любви крепкой. Да ведь не все хотят для рода единого стараться, многим кажется – украсть, обмануть или убить тех, кто трудится, скорее и легче. Для таких и предназначены клинки и вся наука наша изведывательская. Отец тебе верно речёт, ты сегодня человека спас, о том думай, а не о тате загубленном.

– Всё верно,