Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

посылали, и Сигурд с Нежданой ехали впереди. Правее Нежданы, отстав на полкрупа, ехал Первуша, но молодые люди молчали вовсе не из-за его присутствия. Смятение от встречи еще не улеглось, в ушах Сигурда продолжал звучать необычно повелительный тон Нежданы, но кони их тем не менее почему-то продолжали идти куда более размашистым шагом, и вскоре они отдалились на довольно большое расстояние. Тогда раздался окрик старшего дружинника, потребовавший, чтобы Первуша вернулся. Первуша послушно придержал коня, и вскоре юноша и девушка наконец-то остались одни.

– Было понятно, когда ты открыто ненавидела меня, – сказал он, старательно глядя только перед собой. – Но в том, что меч моего отца Трувора Белоголового пронзил сердце твоего отца славного витязя Вадима Храброго, нет ни вины меча, ни вины отца. Поединок есть поединок, теперь я знаю, что значит защищать свою жизнь.

– Слух о твоей битве с вятичами достиг Старой Русы, и я горжусь тобою, Сигурд, – тихо произнесла Неждана. – Прости меня и за резкость, и за молчание. Я, наверное, еще очень глупа…

Сигурд неуверенно протянул руку и осторожно коснулся ее руки, державшей поводья. Но тут же убрал ее, и оба смутились.

– На меня свалилось слишком много неожиданностей, – продолжала она, помолчав. – Сначала появился этот Берсир, сын конунга рузов. Он пригласил меня на пир, а я больше не хочу ходить на пиры… без тебя.

Признание вырвалось случайно, Неждана замолчала в полном смущении, а Сигурд вновь протянул руку, благодарно пожал ее пальцы и тут же отпустил.

– А… А потом куда-то подевалась эта Инегельда… Нет, потом появился Первуша. Знаешь, кто он? Сын Тридцать шестого.

– Кого?

– Тебе всю жизнь внушали, что твой отец пал в бою вместе со всеми своими тридцатью шестью воинами. Так вот, один из них спасся, и мы едем к нему.

– Он… Он видел, как погиб мой отец?

– Да, Сигурд. Он расскажет тебе об этом сам, потому и просил, чтобы я приехала на встречу вместе с тобой.

– А откуда ты знаешь его?

– Я была совсем маленькой, когда конунг Олег и мой уйко Перемысл охотились в этих лесах. И наткнулись на умирающего от злой горячки и голода неизвестного дружинника. Они тайно привезли его в Старую Русу, и моя мать выходила его. Это ведь от нее я научилась лечить. А когда он выздоровел и окреп, Перемысл отвез его под Псков, купил небольшую усадьбу и дал денег на вено за невесту. Они встречались друг с другом раз в году и всегда на одном месте. Ратимил… Я забыла сказать, что его зовут Ратимилом.

– Он – славянин?

– Да.

– И был в дружине моего отца?

– Он сам расскажет тебе обо всем. Когда я подросла, Перемысл брал меня на свидания с ним.

– Как странно все, – тихо сказал Сигурд, помолчав.

– Теперь ты понимаешь, почему я не смогла сразу же улыбнуться тебе? Берсир, Первуша, Инегельда… Я не могла разобраться во всем сама и просто сбежала.

Их руки встретились вроде бы сами собой, переплелись пальцами и уже не отпускали друг друга.

К вечеру наползли тучи, зашумел потемневший лес, и старший дружинник сказал, что надо остановиться и переждать грозу. Воины, расседлав коней, еще до первых, самых тяжелых капель соорудили шалаш для Нежданы и навес для себя и развели костер. Поужинав под раскатистые удары грома, Неждана велела ждать рассвета и ушла к себе, на ходу незаметно сжав плечо Сигурда. Он подождал немного, встал, выглянул из-под навеса. Дождь шуршал по еловым лапам.

– Иди в шалаш, боярин, – негромко сказал старший дружинник. – Зачем зря мокнуть?

И Сигурд пошел. Влез в тесный шалаш, где было темно и тихо, скорее угадал, чем увидел Неждану, и сел рядом на покрытый попоной еловый лапник.

– Это ты, Первуша? – зачем-то спросила Неждана, хотя прекрасно знала, кто сидит рядом.

– Нет, это я, – вдруг пересохшим горлом отозвался Сигурд и положил между ними меч. – Между нами – меч, не бойся.

– Я не боюсь… – Она тихо засмеялась. – Только зачем нам меч? Ты заплатил за меня вено еще в начале зимы, когда подарил медвежонка. Знаешь, он все время спрашивает, где ты, Сигурд. Где?..

– Я здесь, – хрипло отозвался он, обнимая ее за плечи.

Шел дождь…

– Знаешь, у меня никогда не было женщин.

– А у меня – мужчин.

И они засмеялись.

– Если Перемысл или конунг узнают, они убьют меня на поединке.

– А меня привяжут к старой кляче, обнажат до пояса и будут водить по всей Старой Русе, избивая бичами.

И еще раз дружно и счастливо рассмеялись…

На рассвете выехали, но еще до полудня Неждана приказала дружинникам остановиться в лощине, отпустить подпруги и ждать ее возвращения. Далее они продолжили путь втроем, причем Первуша держался немного позади. Перевалили две густо заросшие орешником гряды, где порою приходилось вести коней в поводу, спустились к тихой речушке и остановились у огромного валуна, выпиравшего в речку уже подточенным водой крутым каменным лбом. Здесь спешились, привязали коней.

– Никого… – растерянно произнесла Неждана.

Бесшумно раздвинулись кусты орешника, и из них шагнул Ратимил. На сей раз он был чисто выбрит и одет в варяжскую кольчугу – короче славянской, с рукавами по локоть, в сапогах, с коротким мечом при бедре. В правой руке он нес боевой шлем – варяжский, без шишака, а шагнув, низко склонился перед Нежданой.

– Я здесь, госпожа.

– Отец! – радостно воскликнул Первуша.

Ратимил поднял руку, и сын тотчас же остановился и замолчал. А его отец, выпрямившись, уже смотрел в упор на Сигурда.

– Рада видеть тебя в полном здравии, Ратимил, – сказала Неждана. – Ты просил привезти Сигурда. Он перед тобой.

Ратимил продолжал внимательно вглядываться в молодого витязя, а потом вдруг молча преклонил колено, почтительно склонив седую голову.

– Здрав буди, сын моего вождя Трувора Белоголового. Он спас меня от рабства, дважды щитом и мечом уберег мою жизнь в битвах, погиб на моих глазах, и я поклялся самой великой клятвой люто отомстить его убийце.

– Ты – тот Тридцать шестой, который спасся в сражении, где пал мой отец?

– Никакого сражения не было, Сигурд. Я в числе тридцати шести воинов стоял в охране Вечевой площади Новгорода, когда туда прибыли князь Рюрик и дружина Ольбарда Синеуса. На моих глазах Рюрик оглушил кольчужной рукавицей твоего отца Трувора Белоголового и повелел отправить его, еще живого, под лед Волхова. Я – тот единственный, кто чудом бежал из выморочного Изборска, потому что меня вела моя великая клятва. И ты, сын подло убитого Рюриком моего вождя и трижды спасителя Трувора Белоголового, поможешь мне исполнить