Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Сигурд подавленно молчал. Он был в полном смятении, и сейчас в голове его обрывками проносились и туманные намеки конунга Олега, и смерть сестры и матери, так точно объясненная Нежданой, и собственная великая клятва, едва не стоившая ему правой руки. Он понимал, что бывший дружинник его отца говорит ему правду, и боялся этой правды. Гнал ее от себя, торопливо искал какие-то оправдания в пользу своего воспитателя князя Рюрика и ничего не находил. Ничего. Рюрик убил его отца, вот и вся правда.

– Честь – мое единственное богатство, – глухо сказал он. – Я дал Рюрику клятву, не вынуждай меня нарушать ее.

– В чем твоя клятва?

– Защищать княжича Игоря, пока жив.

– Мне не нужен княжич. У меня только один вопрос о твоем пути из зимовья Рюрика в Старую Русу. Ответ на него не может нарушить твоей клятвы.

– Спрашивай.

– Княжич жил у границы земли русов с няньками и мамками. Были в его охране варяги?

– Немного. Пути стерегли берсерки Рюрика.

– Моего возраста?

– Рюрик не доверял молодежи.

– Куда ты повелел им идти?

– На остров. Охранять княжича Игоря.

– Благодарю тебя, сын Трувора, – торжественно сказал Ратимил. – Я узнал то, что мне надо, и поклонился тебе, сыну моего вождя и спасителя. Теперь дело за мной.

6

Ставко распрощался с Кари около Старой Русы, объехал ее и лесными тропами добрался до Новгорода. Он не хотел более встречаться с Хальвардом: достаточно было того, что он исполнил данную ему клятву. Он служил своему конунгу, у него были свои обязанности и своя служба, и ставить ее в зависимость от хитросплетений могущественного боярина он не собирался. И поэтому, получив копейщиков, отправил их водным путем к волоку, а сам решил возвращаться лесами. Он хорошо знал их – как в Новгородской земле, так и в земле русов: когда-то он охотился и бортничал в этих местах еще с отцом, дерзко нарушая обычаи, законы и границы и выучившись бить куниц одной стрелой в горло, чтобы не портить мех. Но отца унесла лихорадка, а Ставко выпала удача показать свое уменье молодому Олегу: грехи были списаны, пораженный его редкостным даром бить в цель с одной стрелы, сын конунга русов взял его в личную охрану, и Ставко принес ему роту на личную верность со всей славянской искренностью. Раз – и на всю жизнь, и не помышлял об иной доле.

Он не боялся ни зверей, ни темноты, ни одиночества, ни тем более леса, к которому привык с детства. Знал, как развести костер без дыма, где устроиться на ночлег, и давно научился спать на голой земле, положив под голову седло. И спал чутким сном охотника, готовый мгновенно проснуться, как только сквозь тихий лесной шелест прорвется какой бы то ни было посторонний шум. И когда услышал хруст сухой ветки под неосторожной ногой, тут же открыл глаза. И уже в яви, а не в дреме, не столько слухом, сколько всем сразу напрягшимся телом уловил звук шагов. Неподалеку шли трое, разные были шаги, но шли они поверху, а его конь остался в низине, еще скрытой рассветным туманом. А когда стали замирать неосторожный хруст и осторожные шаги, Ставко поднялся с земли, привычно проверил оружие и двинулся следом, бесшумно ступая легкими постолами из мягкой оленьей кожи.

Он верно определил направление, которого держались неизвестные, обошел их и затаился в кустах. Перед ним лежала лощина с низкорослым и редким березняком, миновать ее неизвестные, потревожившие его, не могли, и со своего места он и увидел бы их, и пересчитал, и прикинул, куда они держат путь, и вернулся бы к оставленному коню. Поступал он так не из любопытства, а по выработанной с детства привычке к осторожности. Когда его отец окончательно разорился на торговых делах, то не стал ждать неминуемой нищеты, а подался в леса охотиться в чужих угодьях и грабить чужие борти. За это полагалось тяжкое наказание, но холопами они не стали, хотя жить приходилось в постоянном тревожном напряжении. Отец умер свободным, а Ставко улыбнулась судьба…

Он услышал их раньше, чем увидел: то ли ходьба по лесу была им непривычна, то ли не очень они осторожничали. Из-за деревьев появились трое – гуськом, друг за другом, в длинных балахонах: двое дюжих мужчин спереди и сзади, а посередине – парнишка в капюшоне, надвинутом на самые брови. Опасности для Ставко они не представляли, шли своей дорогой, и он хотел было тихо скользнуть в кустарник, глянул в последний раз, и в этот момент подросток, что шел посередине, откинул капюшон, и по плечам рассыпались густые золотистые волосы.

Именно эту златокудрую Ставко искал на берегах Ловати по просьбе Хальварда. И сразу припомнил имя: Инегельда.

Теперь он уже не мог уйти. Он должен был, обязан был во что бы то ни стало захватить девицу и представить Хальварду, даже если ее пришлось бы тащить на аркане. А без боя – он отлично понял это – Инегельду не отдадут, и к бою этому следовало подготовиться, пока еще было время.

Теперь он с особым вниманием вглядывался в рослых мужчин. Судя по осанке, по развернутым плечам, оба казались воинами, хотя оружие было надежно скрыто под балахонами. Конечно, с двумя ему вряд ли удалось бы справиться, даже если девица и не полезет в драку. Значит, одного надо было свалить, прежде чем лезть врукопашную. Все это мгновенно пронеслось в его голове, и, вместо того чтобы отойти, растворившись в кустах, он, пригнувшись, нырнул в березняк. Навстречу.

А они продолжали идти прежним шагом, след в след, ничего не заметив и не расслышав. Ставко достал лук, медленно наложил стрелу, уже внутренне готовясь, уже прикидывая расстояние, и внезапно понял, что он, воевода конунга Олега, не может, не имеет права стрелять из засады. Это ведь была не Закира, которая молила о смерти и надеялась на нее: там, у брода, все сложилось так, как сложил Хальвард, но здесь Ставко отвечал только перед собственной честью. И рывком вырос из-за куста, когда они были уже в считанных шагах.

– Я ищу эту девушку. Если отдадите, уйдете свободными!

Растерялись они всего лишь на мгновение, но тут же сбросили балахоны. Как Ставко и предполагал, на поясах были мечи, и они выхватили их. Ставко увидел, что Инегельда со всех ног бежит назад, к лесу, но раздумывать было некогда. Ему предлагали бой, и он вскинул