Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

молодежи вырастает – многие начинают жить на всем готовеньком. Родители их сами настрадались и не хотят, чтобы дети так же мучились, вот и балуют. А если сам себе на жизнь не заработал, разве будешь ценить все поданное с ложечки, оно же как чужое, не кровью и потом своим заработанное. Вот поэтому и бесятся, потом разводятся. Мы разве могли себе такое позволить? А мы молодым, к сожалению, пока не можем ничем толком помочь. Ислам всю жизнь один трудился, как мог, зарабатывал на жизнь, семерых детей на ноги поставили. Не накопили для помощи. Нелегко им придется-то.

– Да уж, помучаются они немного. Но вижу, что Назир парень работящий, не пропадут. Они уже вместе деньги зарабатывали, оформляли конторы. И вы же знаете – на свадьбу и на кольца, на одежду ей и себе Назир сам летом заработал.

– Да уж, мы все потратились только на саму свадьбу. А он молодец, не буду я его нахваливать – не положено, не при нем будет сказано, сынок – закрой уши! – пошутила Салима и продолжила: – Но вырос он не белоручкой. Когда все старшие разъехались, все наше хозяйство на нем держалось. Всех тягот деревенских хлебнул. Первым помощником вырос. Ведь у нас в деревне, знаете – сами жили, без этого труда никуда. Всему научился. С шестого класса с лошадью управлялся – сам запряжет и зимой едет за водой, а у нас за водой далеко, то на мотоцикле, то на лошади возим. На санях двадцативедерная бочка, наполнит ее из проруби – и домой. Приезжает – с мороза весь обледенелый, рукавицы, валенки замерзшие, вся фуфайка от брызг воды с бочки замерзшая. И зимой-то в бочке воду не оставишь – разорвет. Распряжет он лошадь, чуть погреется и давай воду в дом таскать. Жалко мне его было, боялась: надорвется, а что поделаешь. А уж покос, дрова, снег всю зиму чистить, сараи, скотину обихаживать – все на его плечах было. Как он уроки учил, когда успевал – мы с отцом даже не знали.

– Да, кодагый, кто в трудах вырос, на тех всегда можно положиться. Что городские в своей жизни видят? Обшарпанные подъезды да необустроенные дворы? Мои дети в лесу выросли, скот пасли, ко всему приучены, и любая городская работа им по плечу.

И замолчали мамы… Прихлебывая чай из кисушек, каждая углубилась в свои мысли, по-своему переживая сказанное, ведь не все выложишь еще не совсем близкому человеку, да еще при детях. У каждой были свои горести, неутихшая боль и переживания, свои претензии к мужьям, послевоенным зрелым мужчинам в окружении множества одиноких женщин… И та и другая пережили не одну бессонную ночь в ожидании загулявшего мужа, не раз были обижаемы, биты ими. Но лишь семья, дети, долг матери заставляли, сжав зубы, рыдая ночи подряд в подушку, терпеть все это. Под утро молчать, не издавая ни звука, терпя наскоки вернувшегося мужа, – лишь бы дети не проснулись, лишь бы не знали, что их отец бывает и таким. А днем прикрывать синяки на теле… И как будто сговорившись, начали об одном и том же:

– Правильно ты говоришь, Салима кодагый, в трудные времена мы жили. Хоть и обеспечивал нас мой Бикбай, любил детей, но уж немало мне от него доставалось… Сама знаешь, тоже, наверное, страдала…

– И не говори, ҡоҙағый, не сладкой была жизнь в молодости. И мой тоже, бывало, руки распускал. Не святой…

– Вот поэтому и переживаю за свою младшенькую. Хоть говорят, который из пяти пальцев ни укусишь, одинаково больно, – за всех детей одинаково переживаю, но Наргиза для меня особенная. Не все старшие увидели то, что видела она, потому как все время при мне была. Потому и дорога мне. Хочется, чтобы она была счастливой в своей семье. Чтобы ее, как нас, не обижали.

Назир с Наргизой удивленно переглянулись, прыснули, скрывая при старших смех, – как, мол, это им могло прийти в голову. А Забира еще раз заметила их устремленные друг в друга, влюбленные глаза, и то, что они все делали вместе, угощая мам, и с полуслова понимали друг друга, очень ей понравилось.

– Не знаю, ҡоҙағый, обещать и клясться не буду. Всякое может случиться в жизни. Но Назир вырос таким, что и мухи не обидит. Все мальчики как мальчики росли в деревне, дрались, падали, носы разбивали, всегда в ссадинах и синяках, а мой чистюлей, домоседом был. Иногда злилась на это, думала, что как девочка вырастет. Выгоняла его на улицу, а он все равно вел себя там сдержанно. И что интересно, мальчики его не обижали, наоборот, опекали. Поэтому, думаю и надеюсь на то, что он не способен руки распускать.

– Дай-то бог, кодагый. И я еще ни разу не видела его злым, несдержанным. У нас говорят – «Позор сына – на отце, позор дочери – на матери». Поэтому и растила свою дочь, обучала всему, что должна знать и уметь хорошая жена. Все время со мной все делала – и помогала, и училась. Дальше уже слово за вами, кодагый, теперь она ваша дочка, – сказала Забира немного дрогнувшим голосом и незаметно смахнула навернувшуюся слезу.

Заметив ее настроение, Салима поспешила заверить ее:

– Не переживай, ҡоҙағый, как родную ее примем. Слава Аллаху, все мои дочери живут своими семьями, кроме такой же, как ваша Наргиза, младшенькой. Все дружно живут, не могут друг без друга. Зятья как братья стали. Все внуки дружны… Как бы не сглазить! Не переживай за нее…

Во время чаепития Забира незаметно наблюдала, как Наргиза угощает их. Рассмотрела всю посуду, какая она и как используется, отмечая про себя: чего не хватает, что посоветовать купить или что отдать из дома. Понравилось, как Наргиза наливает чай – крепкий чай с молоком «правильного» цвета, не зря учила. И еще не раз увидев, как они украдкой смотрят друг на друга, не спеша заговорила:

– Вот что я хотела вам сказать, думаю, что и кодагый меня поддержит… Хочу сказать вам обоим при мамах. То, что вы сейчас, несмотря на то, что еще студенты, и на то, что у вас еще нет хороших условий для жизни, поженились, говорит о том, что вы это сделали по любви… И я этому очень рада. Рада тому, что прежде, чем на это решиться, вы два с половиной года дружили, узнавали друг друга, надеюсь, что притерлись. Но что я хочу сказать, ведь любовь бывает хоть и пылкой, горячей, но часто короткой…