Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

Изрядно захмелевшая компания, выйдя из-за стола и приглушив свет, принялась танцевать. Есетай же все крутился вокруг Наргизы и, дыша на нее несвежим и алкогольным дыханием, предлагал пойти в его комнату. Теперь Наргиза думала только о том, как бы избавиться от этого «симпатичного» ухажера. А Есетай, сделав несколько ловких движений, все же умудрился вытащить Наргизу в коридор, прижать к стене. Левой рукой он оперся об стену, преградив ей дорогу в комнату Раи, правой сильной, тренированной рукой обнял за талию. Прижав ее к себе, потянулся губами к ее губам.

Наргиза всеми силами этому сопротивлялась и в отчаянии думала, как бы спастись от этого «интересного» наглеца. Но тут из смежной комнаты вышли парни и окликнули Есетая, и он ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Наргиза вырвалась из неприятного, неожиданного плена, зло сверкнув на него глазами, заскочила в комнату Раи. Ничего никому не объяснив, не попрощавшись, схватила свои вещи, выскочила вон из комнаты и, не помня себя, – из общежития.

Наргиза шла домой, думая о Назире. С теплом, скучая, – какой он все-таки свой, родной. Вот бы он оказался здесь, у ее подъезда. Зачем она сказала ему «больше не приходи». Вот дура… Как бы она хотела сейчас обнять его, вдохнуть полюбившийся запах его волос, шеи… Чем ближе к дому, тем она больше замедляла шаги – вот бы, вот бы… Ей не хотелось просто войти в дом и после всех вечерних процедур, привычно обняв маму, уснуть…

Показалось, что напротив подъезда за столом со скамейкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, кто-то сидит. Неужели он? Не может быть… Она приближалась к дому, все гадая – кто же это? Тут дунул ветер, вздыбив упругую волнистую шевелюру. Проезжающая по двору машина на мгновение осветила лицо – он! Удивленная и ошарашенная, Наргиза медленно подошла и молча, подавляя волнение, села рядышком. Назир молчал – ведь ему было запрещено приходить… Наргиза положила голову на его плечо, зашептала:

– Откуда ты, как ты здесь?

– Просто пришел, сидел… Соскучился по тебе. Думал – может, хотя бы увижу тебя за окном…

3

Забира за это время превратилась в чуткого и осторожного наблюдателя. Она не лезла к дочери с расспросами, не выражала недовольства. Ей нравилось то, что Назир каждое утро ждет Наргизу у подъезда и они вместе идут на занятия, а после провожает домой. Вечером они идут в кино или просто гуляют, и все это время у дочери приподнятое настроение, блестящие глаза. Но если Назир не приходил, не встречал ее по утрам, они тускнели. В такие дни Наргиза становилась вялой и ко всему равнодушной. «Поругались, – думала Забира, – может, это и к лучшему. Найдет себе более подходящую пару, своего, казаха». Но и видеть дочь страдающей Забира не могла, чувствовала, что это у них серьезно. В то же время отношения дочери с этим парнем стали ей напоминать историю Кыз-Жибек с Толегеном, только здесь они были не разных, воюющих друг с другом родов, а разных национальностей.

Потом они мирились, и Наргиза снова веселела. Отношение Забиры к Назиру изменилось, когда он стал одаривать Наргизу цветами. Принесет цветы, стеснительно вручит, и Наргиза меняется на глазах – тут же принимается обрезать кончики стеблей, искать вазу и потом долго и нежно за ними ухаживает. Наргиза рассказала, что у Назира появился блат в цветочном магазине. В то время цветы тоже были дефицитом, но цветочнице настолько понравилось, что Назир постоянно покупает цветы, что она стала припрятывать для него лучшие букеты, зная, что он обязательно за ними придет. Восторгу Забиры не было предела. Она тайком радовалась за дочь, да и долгие беседы за чаем убедили ее в том, что Назир хороший и надежный парень…

Первые институтские летние каникулы в родном селе Зигаза Назир провел без Наргизы.

Он ехал домой, предвкушая встречи с близкими, с друзьями, с одноклассниками. Он уехал год назад и сильно соскучился по любимым местам. В первое время он целиком окунулся в родную стихию. Все домашние, привычные хозяйственные работы делал с удовольствием и споро. Встречался с одноклассниками, по привычке ходил в клуб – в кино, на танцы.

После шумного и хлопотного покоса ходил на этюды. Очень скучал по Наргизе, писал ей письма. На танцах в клубе больше стоял в стороне, не принимая участия в плясках под шепеляво орущий магнитофон. Больше разговаривал с приятелями, рассказывал о степях, о городе с бокситовыми рудниками, об учебе. Украдкой разглядывал танцующих местных девушек, высматривал тех девчат, которые раньше привлекали его внимание. Иногда приглашал их на танец. Танцуя, не знал, о чем с ними говорить. И чувствовал, что, поднажми он сейчас по-мужски, уведи на прогулку за деревню, они вовсе и не будут сопротивляться. Но ни одна не могла собой заслонить образ любимой Наргизы.

Назир был в привычной со школьных лет обстановке, среди друзей, в родном доме, но душа его осталась там – в степном, открытом, обдуваемом ветрами городе. Днем, еще занятый привычными деревенскими делами, он был самим собой. Только наступал вечер он начинал хандрить. Ему хотелось бежать со всех ног к двухподъездному розовому дому, оказаться у обитой черным дерматином двери на первом этаже, позвонить и задушить в своих объятиях Наргизу, ставшую за один год близкой и любимой. А потом идти с ней в кино, где они целовались в последнем ряду, не обращая ни на кого внимания, забыв обо всем на свете. От страстных ласк его осмелевших рук она вздрагивала до нервного скрипа обитого красным сукном кресла. Затем они неспешно шли до ее дома, делая огромный крюк, лишь бы подольше быть вместе. Весело и непринужденно болтали, ее ладонь была в его руке, в кармане его куртки.

Он вспоминал, как в начале мая они ходили за тюльпанами в освобожденную от снега, душистую, теплую степь. Вся пестрая красота распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли. Назира в облегающих длинные и стройные ноги модных джинсах, в желтой, красиво подчеркивающей тонкую талию рубашке, прижав к груди охапку тюльпанов, кружится по степи. Ее длинные волнистые волосы раздувает степной ветер, они, пружинясь, то взмывают вверх, то треплют ее плечи. Упругие локоны закрывают ей лицо, и она, чтобы от них избавиться, поворачивается к ветру; лицо ее сияет от радости, а волосы красивым шлейфом колышутся позади. Назир, пьяный от счастья, обнимает Наргизу, вдыхает окутавший ее горьковатый запах полыни, целует в губы…

Эти воспоминания, особенно