Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Искусанные от волнения уста что-то шептали, но их разобрать не могла даже прильнувшая к материнской плахте светловолосая девчушка лет пяти с огромными, как лесные озерца, очами. Вдруг зерцала очей Дивооки замутились, а сердце, на миг, остановив гулкую стукотню, снова забилось радостно и счастливо:

– Он, он! Благодарю тебя, любый, благодарю, Божедар, что сохранил нашего сына! – срываясь на радостный плач, молвила жена и крепко схватив за руку дочь, шагнула к лодьям, из которых выходили воины. Дочь растерянно глядела вокруг, не разумея, с кем это матушка беседу ведёт. Мрачный, как и у остальных воинов, лик Огнеяра засветился, когда он узрел пред собою мать и младшую сестрёнку. Он подхватил малышку шуйцей, а перевязанной десницей осторожно приобнял мать.

– Ты ранен, сынок? – забеспокоилась Дивоока.

– Я жив, мамо, – кратко ответил статный начальник личной сотни князя и скосил очи на Игоря, которого никогда не упускал из виду.

– А где Руяр? – спросила Дивоока. По враз потемневшему лику сына она прочла страшный ответ.

– Руяр погиб, – через силу молвил Огнеяр. И синие очи его, так же, как у матери, замутились едва сдерживаемыми слезами. Он крепче обнял сестрёнку и зарылся в её пушистых волосах.

Князя встречала жена. Ольга, как и прочие женщины, всплакнула, обвив крепкую шею мужа, а он лишь сдержанно приобнял её. Затем подал руку Старшему, который тихо молвил: «Слава Богу, ты жив, брат!»

Чуть смягчившись от такой встречи, князь молвил краткую, продуманную за долгую дорогу речь про ратный долг и судьбу воина, которая не всегда к нему благосклонна. Пообещав всем родственникам погибших воев по конам древним выделить из добычи положенную часть, Игорь поспешил в терем, где-то глубоко в душе опасаясь материнского осуждения и строгого выговора, почти как в детстве, когда свершал что-то недоброе.

– Я под вечер приду домой, – тихо проговорил Огнеяр, опуская на землю сестрёнку и, виновато взглянув на мать, направился вслед за князем.

Для воеводы Фарлафа тяжкой была встреча с женой. Голова воеводы, хоть и крепко была перевязана местами пропитавшейся кровью холстиной, гудела, и изнутри так давило на очи, что, казалось, через мгновение-другое черепушка расколется на несколько частей, как перезревший плод от удара о землю. В той последней схватке он ещё успел боковым взором заметить, как падает на его голову грубый шишковатый шар хазарского кистеня, каким-то чудом успел отклонить голову, и удар ворожьего воина прошёлся несколько вскользь. Воевода, потеряв сознание, рухнул на доски лодейного настила, но остался жив. И вот сейчас у Фарлафа не было нужных слов, да и быть их не могло ни в словенском языке, ни в норманском, чтобы утешить мать, узнавшую о гибели единственного сына. И невестка Нора с почерневшим ликом, держа за руку ничего не разумеющего пока в постигшем их горе Свена, глядела на него, Фарлафа, такими очами, что ощущал себя воевода самым виноватым из виновных во всём свете.

Кашлянув в кулак, воевода молча потоптался перед замершими, как изваяния, жёнами, да и что он мог сказать в своё оправдание после того, как молвил им горчайшие на свете слова.

Первой заголосила Нора, за ней поднял крик Свен, только жена молчала, и молчание сие было самым страшным для Фарлафа. Голова стала наливаться кровавой тяжестью.

Воевода потянул к себе упирающегося Свена, неожиданно для себя зло прикрикнул на него, а потом так же сурово цыкнул на женщин:

– Пошли домой, слезами горю не поможешь, к Тризне готовиться надо!

И, подхватив на руки внука, медленным тяжёлым шагом, дабы не расплескать излишнюю боль, двинулся к верхнему граду.

Когда в тереме Игорь предстал перед Ефандой, она показалась ему сильно постаревшей. Нет, она не укоряла, только в очах читалась печальная радость от того, что сын вернулся живым, а сколько сил и волшбы кудесной она на то потратила, говорили почти сплошь седые пряди её волос.

Вечером, когда они остались с Ольгой одни, Ингард решил после тяжкого дня, наконец, избавиться от непомерной душевной боли испытанным много раз способом. Он подошёл к жене, вышивавшей у трёхсвечного хороса, обнял её за округлые плечи и стал покрывать поцелуями шею, ланиты, лик, распаляясь, сжал очерченные тонкой сорочкой тугие перси. Ольга напряглась и попыталась ослабить железные объятия мужа. Однако он, не обращая внимания, сгрёб жену сильными руками и понёс к широкому ложу… Вдруг она, будто тугая тетива, выпрямилась, вырвалась из его объятий, стала на ноги и так сердито и пронзительно глянула на князя, что тот на какое-то время удивлённо застыл на месте от ощущения некой силы, которую не может преодолеть.

– Ты чего, Олюшка, иль не рада, что я живой вернулся? – проговорил он совершенно растерянно.

– Ты меня не хватай, как рабыню из какого-нибудь гарема. Небось, привык там, в походе, к покорности местных дев, тебе, как князю, разумею, лучших приводили? Так помни, что я из Выбутова полуночного, а не из какого-нибудь полуденного Хорезма, могу и… в общем, не смей меня силой брать! – задыхаясь, проговорила Ольга, сердито сверля мужа очами.

– Да разве ж я силой, соскучился по тебе, и только, – начал было Игорь, а потом и сам рассвирепел. – Похоже, ты тут без меня не сильно в кручине сохла, видать, было с кем от тяжких дум отвлечься! Я даже догадываюсь с кем, узнаю, точно убью обоих! – выходя из себя, вскричал князь.

– А я, коли прознаю, сколько тебе арабских да хорезмийских рабынь доставляли, слово даю, скопцом сделаю, как только крепко заснёшь! – свирепея не менее Игоря, сверкнула серо-голубыми очами, будто небесными молниями, гордая Ольга. Какое-то время они, сжимая кулаки и играя желваками, глядели друг на друга. Князь понял, что супруга не шутит и, коли что, угрозу свою исполнит. «Такого позора ещё только не хватало», – с холодком в сердце подумал он. На том и разошлись. Ольга осталась ночевать в опочивальне, а Игорь, ругаясь и зло бормоча проклятия неизвестно кому, ушёл спать в гридницу, улёгся на широкую лаву и накрылся по-походному своим воинским плащом с мягкой подкладкой.

Не только дрязги с хазарскими купцами занимали головы воевод, темников да и, пожалуй, всех воинов, вернувшихся из похода. Кто-то шёл за советами к волхвам, кто-то горячо спорил, желая понять самому и доказать соратникам, в чём причина столь тяжкого поражения, едва не закончившегося гибелью всех вместе с князем.

– Волхвы рекут, что не по Прави был наш поход, оттого и не помогли нам боги, – степенно рёк седовласый дружинник, склонив загорелую в шрамах шею и глядя скорбно пред собой, будто прощения просил у