Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Ты, хитрый купец, мне сагу про благородных исмаилитов, что мстят иноверцам за разорение собратьев по вере, не пой, я не юнец безусый, и добре ведаю, как крошат единоверцы друг друга за деньги, земли и богатства всяческие. Исмаилиты секут в капусту исмаилитов, если выгода в том есть, а христиане христиан, да и вы, иудеи, ради наживы готовы своих же иудеев подставить, не смей со мной, будто с несмышлёнышем, более говорить! – враз пресёк разозлённый воевода многословные речи торговца. – Времени у меня мало, реки по делу, и кратко.

Купец на миг лишь смешался, сообразив, что заготовленные им заранее длинные и вкрадчивые речи не годятся, но тут же «переобувшись на ходу», перешёл к делу.

– Ты должен был мне три тысячи дирхемов, так? – начал Мойша.

– Как три тысячи, если я тебе принёс денег и беличьих шкур на сорок серебряных гривен? – возмутился Фарлаф.

– Боже, почтенный воевода, я разве говорю, что ты не приносил? Да, приносил, но деньги требуют бережного и тщательного подсчёта. А потому, чтобы ты не сказал потом, что «хитрый жидовин» тебя обманул, я и начал с самого начала, – примирительно проговорил купец. – После того, как ты принёс мне сорок гривен, ты остался должен восемьдесят.

– Не восемьдесят, а семьдесят восемь! – возмутился воевода. – Шестьдесят гривен долгу и восемнадцать рост на долг!

– Именно так, – невозмутимо закивал головой рахдонит. – Но это если бы ты вернул долг в Итиле или, ладно мы свои люди, – при этих словах Мойша положил руку на сердце и закатил вверх свои большие карие с красными прожилками на белках очи, как будто призывал в свидетели самого Яхве, – здесь, в Киеве, но только сразу по приходу. Однако мы с тобой говорим, когда уже наступила осень. Время ведь скачет на быстром коне, а я до сего дня не имею от тебя полной оплаты, потому и набежало не восемнадцать, а двадцать гривен росту. Две гривны, – стоит ли, воевода, из-за этого ссориться своим людям?

– Мы не успели рассчитаться с тобой в Итиле, потому что началась рубка, но полонников ты получил, причём лучших! – потихоньку свирепея, прошептал, едва сдерживая себя, нурман. – Да и сам ты только сейчас объявился в Киеве, как я мог раньше с тобой рассчитаться?

– Конечно, уважаемый Фарлаф, я учитываю всё это и только потому беру всего две гривны, а не пять, как на самом деле набежало к сегодняшнему дню, только две из пяти, воевода! А рабы были так себе, никакого товарного вида, знаешь, какие мне пришлось потратить деньги, чтобы их откормить, а потом трое вообще умерли, причинив мне такой убыток…

– Какой убыток, ты же за них мне не платил, ты получил рабов за мой долг, лучших рабов, разве я виноват, что ты, старый скаредник, их не кормил и не лечил? – уже едва сдерживая себя, прорычал воевода.

Мойша испуганно заморгал, и дрожь от накатившего страха всё заметнее охватывала его рыхлое тело. Но страх потерять хоть самую малую часть из барыша была сильнее. Она была, пожалуй, даже посильнее страха смерти. Подобно лягушке, что холодеет от ужаса перед взглядом удава, пищит, но, тем не менее, сама движется ему в страшную пасть, так и настоящий рахдонит, рискуя умереть от разбойников, пыльных бурь или морских волн, жажды и голода, всё равно стремится туда, где можно заработать. – В ловушке, в которую ты и твои сотоварищи жидовины вовлекли нас, погиб мой сын, мой единственный сын Айк, понимаешь, проклятый ты торгаш?! – взревел взбешённый воевода, сгрёб купца сильными руками за отвороты халата и так встряхнул, что чело и ланиты несчастного побледнели, а выпученные очи, кажется, начали вылезать из глазниц. – Из-за вашей жадности и хитрости погиб мой сын, погибли многие из лучших воинов, кто их вернёт, какова цена их жизней? – рычал нурман и опять так встряхнул купца, что у того душа сжалась в комочек и ушла в самые пятки, опасаясь вовсе покинуть тело.

– Я… я не виноват в гибели твоего сына… и твоих сотоварищей, – вдруг ставшим непослушным языком лепетал перепуганный насмерть купец, – я сам пострадал, ранен в ногу… воевода, давай, мы поговорим потом… попозже… не убивай меня! – чуть слышно сипел жидовин от страха и стеснённого дыхания.

– Благодари своих богов, что ты не воин! – воскликнул Фарлаф, в гневе отшвырнул от себя рахдонита и, взбежав по склону, быстрым шагом двинулся к воротам Ратного стана. Здесь он подрагивающими от волнения руками отвязал своего жеребца и, не оглядываясь, поскакал прочь.

Воевода был уже далеко и давно стихли звуки копыт его коня, когда из-под жухлых кустов показалась непокрытая голова боязливо оглядывающегося по сторонам Мойши Киевского. Одежда его была в сухой траве и прочно прицепившихся к бархату и парче колючих шариках репейника, острых семенах череды и прочих сорняков. Удостоверившись, что грозного воеводы нет поблизости, рахдонит по привычке хотел отереть потную лысину рукавом кафтана, но колючий репейник, вцепившийся в рукав, больно царапнул темя. Молодые воины, глянув на купца, столь быстро преобразившегося из важного и надменного в жалкого, да ещё и обвалянного в репейнике, невольно прыснули от смеха. Мальчишки, которые почти всегда непрестанно околачивались подле Ратного стана и стремились улучить миг, когда дежурный воин чем-то отвлечётся, чтобы оказаться за заветными воротами, отделяющими скучную детскую жизнь от настоящей воинской, и вовсе стали показывать на Мойшу пальцами и дразниться. Рахдонит вначале недовольно заворчал на них и стал грозить тростью, которой он обычно отгонял собак, а потом пообещал монету тому, кто найдёт его зелёную шапочку среди колючек и камней. Когда мелкая медная монетка перекочевала из руки купца одному из мальчишек, то вторая досталась им всем за то, что они быстро, как стайка воробьёв, окружив купца, обобрали с дорогого одеяния все колючки и клочья сухой травы. После этого, ворча что-то на арамейском и слегка прихрамывая, Мойша направился прочь от Ратного стана.

Это была не последняя его встреча с воеводой варяжской дружины Фарлафом. Купец не оставил в покое грозного воина, пока не истребовал с него всё, что было положено, а может и больше, хотя несколько раз его душа едва не рассталась с телом, терпя от нурмана тычки и рукоприкладства. Однако, поскольку в результате всех встреч с воеводой Мойша оставался жив, то своего он таки добился. Дошло у них и до княжеского суда, где рахдонит предъявил писаный договор и тем решил спор в свою пользу, после чего исчез, куда, неведомо, а воевода