Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

Сашке справки, но ничего не удалось выяснить. Сам Саша рассказывал, что перед войной мать куда-то уехала, и он остался с бабушкой и старшей сестрой, но при налете на Гомель «их убило бомбой», а его подобрали какие-то люди и привезли в детдом. Лазарь с Глашей успокоились, усыновили Сашу и теперь уже не боялись, что могут его потерять.

Лазарь доставил воз на колхозный двор и со всех ног кинулся в деревню. У третьего двора от околицы догнал Глашу и Артемку.

– Што ж то будет, Глаша? Отымет же, а? – спросил он, чуть ли не плача.

Глаша запыхалась от быстрой ходьбы и выглядела такой же, как и он сам, растерянной и перепуганной.

– Молчи, Лазарь. Молчи, не знаю. Побегли скорей…

– Ой, бяда-а, – протянул жалобно Лазарь, не найдя у жены защиты. – Энто ж она со станции шла… Што ж то будет?

Сашину мать Лазарь с Глашей нашли у себя дома. Она сидела у окна с мокрыми от слез глазами и сморкалась в голубой батистовый платочек. Канареечный макинтош ее лежал на подоконнике рядом с кожаной сумочкой. Саша с блаженным видом уминал конфеты и печенье, сваленные горкой на столе.

Глаша и Лазарь растерянно остановились у порога, глядя на красивую и молодую еще женщину.

Увидев хозяев, та с радостной улыбкой вскочила с табуретки и затараторила скороговоркой:

– Вы Плетнюки, да? Я – Сашина мама, Поливанова Елизавета Вячеславовна. Будем знакомы. Лазарь Макарович? Глафира Алексеевна? Как я рада вас видеть, как я рада! – Она торопливо высморкалась, утерла глаза. – Простите, я так взволнована… Сами понимаете. Глафира Алексеевна, дайте хоть вас поцелую… за Сашеньку. Милая вы моя, слов не нахожу! Простите, я так взволнована. Сашеньку нашла, единственный он и остался… – И она опять расплакалась, уткнувшись в Глашино плечо.

Глаша по бабьему обыкновению принялась успокаивать ее, а Лазарь присел к столу, не зная, что говорить, что делать. Он поглядел на Сашу, такого же светловолосого, как и его мать, с большими серыми глазами, с припухшей вздернутой верхней губой, и захотел пошутить с ним, но не решился, только сказал, указывая на конфеты:

– Духмяные…

Саша глянул на него и прошептал с хитрой улыбкой:

– А я знал, что мамка живая. Ага!

– Бреши болей, – так же шепотом ответил Лазарь и подмигнул.

– Сам бреши, – подмигнул ему в ответ Саша.

Лазарь вдруг успокоился, и страх потери приемного сына отступил от него. Казалось, и завтра, и послезавтра они с Сашкой будут вот так перемигиваться, шутливо дразнить друг друга, и никто им не помешает. Но успокоился на минуту-другую.

Глаша уже плакала вместе с Поливановой, и та хлопотала около нее, разговаривая без умолку; показала для чего-то свои документы, сунула обратно в сумочку, подбежала к сыну, расцеловала его, потом расцеловала Глашу и, тяжело дыша, уселась наконец на прежнее место. Краску с губ она стерла, пудра смазалась со щек, и теперь была простой и жалкой на вид. Только разговором и непонятными Лазарю ужимками не походила на обыкновенных баб.

– Один он у меня и остался, – говорила она. – Все погибли. Вы представить себе не можете, что такое, – потерять всю семью! Думала, не переживу. Боже мой, как я вынесла все это? И вдруг отыскался Сашенька…

– Как же вы отшукали-то его? – спросила Глаша, утирая косынкой глаза.

– Вы усыновили Сашеньку, и это зарегистрировали. Остальное, сами понимаете, просто. Не знаю, как и благодарить. Вам ведь нелегко было в военное время, я понимаю… Мы этого никогда не забудем. Слышишь, сынок, никогда не забудем!

«Отымет Сашку! – резануло в голове Лазаря. – За что? Кому я плохое сделал?»

– Мы еще прошлой осенью усыновили, – сказала Глаша.

– Ага, прошлой осенью, – поддакнул Лазарь. – Целый год уже.

Он не знал, к чему Глаша сказала о времени усыновления. Может, есть какой закон, который разрешает не отдавать усыновленных детей? Им с Глашей и документы честь по чести выдали, и поздравили торжественно.

– Да-да, знаю. Но я вернулась в Гомель только этим летом. Мне еще раньше сообщили, что все мои погибли, дом разбит… Боже мой, что они сделали с городом! Ужас какой-то. Моя старшенькая, Оленька, и мама под бомбежкой… Сашенька, сынок, ты помнишь Оленьку? – Она опять заплакала, полезла в сумочку и достала порошок. – Глафира Алексеевна, милая, водички. Сердце, понимаете… Спасибо, спасибо, это сейчас пройдет. Не беспокойтесь, пустяки, уже лучше. И зачем я поехала в Ялту? Никогда себе этого не прощу! Я бы эвакуировалась вместе с мамой и детьми. Мужа перевели неожиданно на запад, уже после моего отъезда… Как узнала о войне, бросилась назад, но было поздно.

– Так вы в Ялте в войну были? – полюбопытствовала Глаша.

– Нет, что вы. Крым был оккупирован. Я жила в Ташкенте. – Она тяжело вздохнула, разгладила лоб своими тонкими белыми пальцами и продолжала: – Мне дали квартирку в Гомеле, для двоих вполне приличную… Сашенька, видимо, отстал в сельской школе. Он был таким способным ребенком. Боже мой, какой он худенький! Как он, Глафира Алексеевна? Я узнала ужасную вещь… Страшно подумать… Это правда?

– Вы об чем? Тут все страшно было.

– Ну, о событиях в детдоме.

Глаша утвердительно кивнула и опустила голову.

Сашина мать встала и, хрустя пальцами, торопливо заходила по хате. Лицо ее вытянулось и застыло, как утром на дороге со станции. Теперь она не походила на простую бабу: серьезная, строгая, с вздувающимися ноздрями. Лазарь растерянно глядел, как она бегает по горенке, и боялся обмолвиться словом. Да он и не знал, что говорить. Просто ему было всех жалко: и себя, и Глашу, и Сашку, и даже эту строгую вдову; хотелось уйти куда-нибудь подальше от людей, остаться одному, выплакаться всласть, как он это иногда делал, когда бывало невмоготу. Он знал по себе, что через час-другой такого тягостного состояния начнет не любить людей, и боялся того момента. Почему боялся – не понимал, но боялся больше всего на свете и никогда не дожидался злости в себе, уходил от людей, чтобы выплакаться и вернуться потом, не желая им недоброго.

– Завтра же поведу к врачу, – заговорила гостья. – У меня есть знакомый… Неужели это опасно? Сашенька, сынок, ты не болеешь? Как ты себя чувствуешь?

– Добре, – отозвался Саша, улыбаясь во весь рот. – Нас уже возили.

– Что такое, мальчик мой? Надо говорить: «хорошо». Возьми носовой платок, утрись, ты перепачкался конфетами. Кто тебя возил?

– Тимофей Антипович.

– Кто это?

– Это наш учитель, – пояснила Глаша. – Лапицкий.

– Лапицкий? – Она повернулась к Глаше. – Тот самый, что был директором в детдоме?

– Он самый. А почем вы знаете?

– Дорогу к вашему