Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

от двух смежных комнат, в большей сёстры поставили диван, стол, сервант, шкафчик с книгами и телевизор, а в меньшей – свои железные кровати, показавшиеся ему чужими предметами, смущёнными гостями из другого мира, где осталась печь с волшебным огнем и небольшой дворик с чёрным узором неровного забора. Татьянин горб в панельной квартире точно вырос, и он, исследуя вместе с Раисой новый дом, постоянно на него натыкался. Казалось, и Татьяна ощущает себя здесь, в квартире с удобствами, о которых столько лет сестры мечтали, гораздо менее уютно, чем в том домишке. Возможно, им обеим недоставало небольшого дворика и улицы. Там Раиса, то половшая грядки, то ходившая за водой или к соседке за соленьями и куриными яичками, мелькала у Татьяны перед глазами не так часто, как здесь. И горб, вписанный в пейзаж с несколькими уличными деревьями и кустами, со временем стал как бы частью природы и почти не замечался. Обе сестры чувствовали: в старой хибарке жило печное тепло, рассеевшееся по дороге в новую жизнь. И после полугода слёз Татьяна собрала чемоданчик и впервые в жизни одна, без сестры, уехала в санаторий. Вскоре Раиса сообщила потрясшую всех новость: Татьяна выходит замуж за встреченного в санатории инженера из далёкого Ангарска. Инженер – сорокалетний вдовец Анатолий, намучившийся с женой-алкоголичкой. Он старше Татьяны на восемь лет, сам не пил никогда и не пьет, детей нет. Татьяна поразила его красотой лица и культурой, он теперь без неё своей жизни не представляет… Странный брак оказался счастливым. Взаимная любовь светилась в голубых глазах Анатолия и в оленьих – Татьяны: пара приехала как-то на пару дней в родной город жены.

– Похоже, Анатолий любит нашу Таню так сильно, – резюмировала встречу с ними бабушка, – оттого, что к его чувству примешивается боль от её физического уродства. Он, наверное, и первую жену любил через сострадание.

По-прежнему восхищавшаяся сестрой Раиса иногда приходила и читала их с Анатолием письма: его перевели в закрытый город под Красноярском, с продуктами там было много лучше, чем в других местах, у семьи сложился небольшой круг друзей, в общем, как не раз повторяла бабушка, старшая племянница вытащила счастливый билет. Как-то приехала Татьяна без Анатолия, – его не отпустили с работы, – попросила бабушку помочь с больницей: ей нужно было прервать беременность. В своем небольшом городе она к медикам обращаться не стала, опасаясь пересудов. Объяснила она своё решение нежеланием пускать ребенка в жизнь, где над ним стали бы издеваться жестокие ровесники, насмехаясь, что у него мать не такая, как все. Бабушка через жену хирурга-кудесника нашла врача, всё прошло без осложнений. Больше Татьяна не приезжала. Прожили они с мужем в мире и согласии три десятилетия: через сорок дней после смерти Анатолия ушла и Татьяна. О её смерти узнал он от Раисы, полностью ослепшей из-за глаукомы на один глаз.

Он по-прежнему, как в детстве, любил свою тётку, живущую теперь на нищенскую пенсию. А передать нить своей любви дочери, растущей под алчную мелодию времени, не смог: Лизка ценила только яркое и дорогое, честный труд, которому отдала двоюродная бабка Раиса свою жизнь, считала уделом лохов-совков, и как-то он услышал, как врала она вдохновенно кому-то по мобильному, что учится в МГИМО, хотя он, уже разошедшийся с ее матерью – модной блогершей, знал, что бывшая жена и ее новый супруг Виталий с трудом впихнули Лизку в частный маленький вуз с торговым уклоном. В общем, с дочерью у него получился прокол. Этический брак. И надежда на переплавку её души как-то день ото дня слабела.

Он вышел из дома и снова брёл по проспекту, вспоминая простую жизнь Раисы, и не замечал усилившегося дождя.

Через год после замужества Татьяны Раиса решилась впервые отдохнуть на черноморском побережье. Зарплату она получала приличную, к тому же путевка от НПО в дом отдыха была с большой скидкой, что радовало бережливую Раису: научилась тщательно рассчитывать бюджет ещё в годы полуголодной своей юности. Яркие краски юга и словесные букеты витиеватых комплиментов от седого хромого ловеласа, ни на что большее, кроме пляжной болтовни, не претендовавшего, вселили в неё робкую надежду на возможную встречу с тем, кто скрасит её одиночество. Она уже считалась в их научном крыле НПО старой девой и не верила, что может кому-то понравиться: своё лицо в зеркале виделось блёклым и точно рассыпающимся, иногда ей казалось, еще месяц-другой одинокой жизни – и в зеркале отразится только песчаная пыль. Женатые мужчины в их коллективе, на праздниках подвыпив, спорили в курилке, удастся ли кому-то из них сделать эту скромную белянку женщиной, но всё ограничивалось только мужскими шутками. На книжной полке дома стоял у Раисы фотопортрет отца. Татьяна, воспринявшая мнение матери о муже как об изменнике, ещё в подростковом возрасте вычеркнула факт его наличия из своей биографии, и при ней Раиса держала дорогой ей снимок, с которым ощущала теплую связь, в старом альбоме. Никогда не виденный отец стал единственным мужчиной её души, и то, что погиб он, проявив геройство и мужесто, как сказано было в гербовой бумаге, когда-то присланной из главной канцелярии страны, сделало его образ недосягаемым для сравнения даже с офицерами, нравящимися Раисе больше мужчин других профессий. Иногда, вспоминая того влюбленного лейтенанта, что чертил зигзаги надежды под окнами их деревянного дома, она думала с сожалением, что он походил на отца: такой же светловолосый, сероглазый… Раиса и сама в подростковом возрасте мечтала о военной профессии, волнуясь, читала о знаменитых женщинах-летчицах и жалела, что не родилась мальчишкой. Втайне от Татьяны, которую ранила даже соседские разговоры о детях, она все годы мечтала о сыне. Мечта становилась тоньше, нереальнее: тень стародевичества закрывала всё плотнее светлую веру, что сын когда-нибудь родится.

Как-то в их научном отделе, где было всего три женщины, отмечали Восьмое марта. Раиса всегда ждала таких маленьких праздников: в часы общих застолий она ощущала с коллективом родственное единение, чем-то похожее на давнюю, почти симбиотическую связь с сестрой. Когда все сотрудники, слегка выпив, развеселились, неожиданно пришел слесарь из цеха, настроенный на скандал из-за чертежа с предполагаемой ошибкой. В цеху выполнялись экспериментальные заказы и многократно проверялись сконструированные приборы и детали, прежде чем разработки НПО уходили на большой завод.

Слесаря 7‑го разряда, самого высшего у них в НПО, в отделе хорошо знали и ценили, но конфликтнуть ему не дали, усадили за стол, где стояли принесённые женщинами традиционные салаты с майонезом, пирожки, испеченные дома Раисой, большой магазинный торт, бутерброды с дешёвой