Четверокнижие - Янь Лянькэ

того самого доцента Института физкультуры, который избил меня тогда, на берегу Хуанхэ, а после первым помочился мне на голову и еще постучал по макушке своим детородным органом; не знаю, что он делал во дворе, но вот к нему подошел другой преподаватель, и они вместе поспешили к воротам. Они так быстро перебирали ногами, словно только что съели целый котелок риса. Когда они ушли, во двор вернулось глубокое безмолвие, было слышно только, как солнечные лучи переползают по песку и пыли. Ступая по шуршащему безмолвию, я возвращался в свою казарму. Беспощадная заноза, рожденная мыслью о том, что скоро мне придется смотреть в глаза Ученому и Пианистке, никуда не пропала, — точно острый нож, она вонзилась мне в самое темя и без устали крутилась, без устали ворочалась в мозгах, и голова у меня раскалывалась, головная боль отдавалась в ногах, и я ступал, не чувствуя под собой земли, словно иду по воздуху. Икры окаменели и так дрожали, что я не мог идти без опоры. Но заноза сулила скорое облегчем не и покой, и на моих ладонях выступил жаркий и липкий пот.

Я зашел в казарму, сел на пустующую койку Богослова, и в ноздри ударил запах бобов из мешка, который я спрятал под своей койкой. Но мне теперь было не до бобов. Все мысли были о том, как скорее вытащить занозу. В казарме висела могильная тишина, и если бы не теплый запах бобов, можно было подумать, что находишься в мертвецкой. Я сидел напротив нашей с Ученым койки, глядя на серые ватные одеяла, разметанные по постели, на башмаки Ученого под койкой, на обломки стула, который мы пустили на дрова, на сложенный из кирпичей очаг, на закоптелый эмалированный таз, в котором мы варили ремень и ботинки, на угольки и головешки, на брошенный в стороне старый тесак, который Правовед принес из кухни, чтобы колоть дрова, а кровавая мысль о двух кусках плоти, которые необходимо отрезать от себя, чтобы смотреть в глаза Ученому и Пианистке, чтобы искупить свой долг, все не покидала мозг, и ноги у меня снова напряглись, а потом по всему телу разлилось легкое тепло. Я застыл на койке, непроизвольно щупая икры сквозь ватные штаны. Какое-то время я мял себе икры, и морозное окаменение, охватившее ноги, понемногу отступило, бледное тепло засочилось к рукам через штанины и поплыло у меня перед глазами розовым маревом. Тогда я снова увидел песчаный холм в пятнадцати ли от лагеря, где полгода назад возделывал пшеницу: поля вдалеке выжигало солнце, а землю на моем холме поливал слепой дождик, он пролез в зазор между засушливыми днями и без устали поливал холм и пески вокруг холма. Стоя под теплым и ласковым дождем, я рассек себе пальцы, рассек запястья, и дождь орошал пшеничные грядки, мешаясь с кровью, и все мои вены с артериями распахнулись и хлестали кровью. И солнце вдалеке лило яркие золотые лучи, а капли дождя, что стучали бусинами мне по макушке, так сияли, словно меня осыпало целое облако нефритовых осколков. Солнце насквозь просвечивало осколки, и в их прозрачной чистоте я видел зыбь и изгибы дрожащих капель. А когда я пошел вдоль края грядки, кровь била наружу десятком струй, словно руки мои превратились в фонтаны, которые разбрызгивают багровую воду, опадающую на землю мириадами капель, красных агатовых бусин, — одни капли сливались с дождевыми и падали на землю красными мазками, другие поднимались к небу, обходя дождевые капли, а после снова выискивали зазор, чтобы полететь вниз, и всю дорогу до земли сохраняли форму застывшей агатовой гранулы, вспыхивая под солнечными лучами рассветным полымем, будто они превратились в солнечные искры, а отдалившись от солнца, у самой земли, становились чистыми и прозрачными, точно красная яшма под лунным светом. Подставив лицо небу, я видел, что вольные потоки дождя подобны тонким прозрачным струнам, что ввинчиваются в землю между пшеничными стеблями, отливая агатом и серебром. Глядя прямо перед собой, сквозь красно-белую завесу дождя, сквозь дождевой полог я видел, что вдалеке, где синеет ясное небо, солнечный свет отливает багрянцем и сияет золотом, словно огонь, что вспыхнул и стелется по земной тверди. А на клонив голову к земле, видел, как на листьях пшеницы дождевые капли сливаются с кровяными бусинами, и ручейки воды соединяются с ручейками крови, окрашивая землю где розовым, а где багровым, словно на моем поле разлили чан из красильни. Я видел, как радостно причмокивают зерна в колосках, впитывая кровавый дождь, словно младенцы у материнской груди, а пшеничные листья во все стороны разбрасывают красные брызги с таким звуком, будто кто-то весело проводит рукой по струнам. Густой запах крови, разбавленный сладкой влагой дождя, мешался с волокнистым ароматом пшеницы, и вокруг меня клубилось благоухание, которого я никогда прежде не знал.

И я вонзил в себя нож.

И кровь наконец вылилась до последней капли. Тело меня больше не слушалось. Я мягко осел на пол, закрыл глаза, а когда снова открыл их, закатный свет лился с подоконника, словно алый дождь, затопивший двор до самого карниза. На очаге стоял таз, в котором мы варили башмаки и ремень, в тазу кипела и бурлила моя плоть. Летом соль плавится от жары и пропитывает стенки горшка, поэтому сначала я сходил в лагерную столовую, принес оттуда пустой горшок, в котором несколько лет хранили соль, разбил его и бросил глиняное днище в кипящую воду, и теперь из-под крышки летело соленое мясное звяканье. Привалившись к стене у очага, я поминутно подкладывал в огонь дрова, и холодный пот сбегал у меня по лицу на шею и за шиворот.

При свете огня и закатного солнца я снова оглядел казарму, и теперь она не показалась мне похожей на могилу. Я почти вытащил занозу из мозга, я вырвал ее с мясом и варил в тазу. В теле появилось тепло и легкость, комната больше не казалась похожей на могилу, но из каждой поры сочился наружу болезненный пот. Заноза выходила из мозга, по телу растекались покой и благодать. Испачканный кровью тесак лежал у стены и молчал, точно старик, бессильно осевший на корточки. Мешок с остатками каленых бобов, который я сначала прятал под койкой, теперь без всякого стеснения устроился на постели, распялив пасть, словно любой желающий может подойти и запустить в него руку. Я съел еще горсть бобов, запил водой из таза, и голод притих. Наблюдая за лучами вечернего солнца, что сливались с отсветами пламени, я