Четверокнижие - Янь Лянькэ

чувствовал, как из моего сердца, затапливая казарму и весь лагерный двор, поднимается то самое безмятежное тепло, которого я так искал. Приподняв деревянную крышку, я заглянул в таз и увидел, как скачут и кувыркаются в воде куски моей плоти, и с усталым облегчением, какое бывает после удавшейся мести, когда враг, которому ты давно мечтал сдавить руками горло, таращит глаза и зовет на помощь, слабой рукой вернул крышку на место, утер пот с лица и сидел без движения, запрокинув голову на стену и сознавая теперь, что могу смотреть в глаза этому миру.

И что я наконец искупил вину за «Историю преступных деяний», попавшую в руки Пианистки.

Я попытался встать с пола и почувствовал в икрах такую страшную боль, словно там ковыряли тупым ножом. Сцепив зубы, я постоял немного у стены, вытащил из очага последнее полено и медленно побрел к койке.

Я сел на койку, с силой втянул в себя воздух и сделал длинный медленный выдох. В окно попадало все меньше света, солнечные лучи отступили к низу стены — значит, Ученый скоро вернется. Я ждал Ученого, как актер ждет на сцене другого актера, чтобы исполнить свою роль. Сквозь распахнутую дверь я во все глаза смотрел на лагерный двор. Вот по двору, опираясь на палку, проковылял заключенный из соседней казармы, а следом за ним, как я и надеялся, медленно брел Ученый. По своему обыкновению, он шел без палки, вдавив руки в живот, чтобы направить токи к ногам. Как и все остальные заключенные, проходя через ворота, он поднял голову и бросил взгляд на дверь Мальчика. И пошел дальше, шаря глазами по земле. Вот он остановился, подобрал что-то с дороги, сунул в рот, пососал и выплюнул. В руке он держал мешок с чашкой и палочками, который на каждом шагу бился о его колено.

Завидев Ученого, я встал и побрел к очагу, выловил из таза кусок мяса, бросил в миску, до краев наполнил миску бульоном, поставил на край стола, а сверху положил свои палочки. И только тут увидел, что кусок мяса, бывший размером и толщиной с ладонь, в котелке уварился вдвое и лежал на дне миски, похожий на темно-красный черепок. В прозрачном мясном бульоне плавало несколько чистых капелек жира. Глядя на бульон, на капли жира в бульоне, я почувствовал, как позвоночник пробирает холодом и дрожью. По гортани и желудку острым лезвием скользнул аромат соли и пряностей, словно желудок мой выстелили изнутри коркой из соли вперемешку с острым перцем. Хорошо, что Правовед сегодня задержался. Я догадывался, что Ученого привело в лагерь то же самое беспокойство, которое погнало меня от вырытой могилы в казарму Пианистки. У самой двери Ученый прибавил шаг.

Все было именно так, как я представлял: переступив порог, Ученый вдруг распрямил спину, на секунду замер, с силой втянул ноздрями воздух и метнулся к столу, где я поставил миску с вареным мясом, перепрыгнул взглядом на мешок с бобами, потом замер на месте, и возбуждение, вспыхнувшее на его лице, сменилось серьезным спокойствием.

— Пианистки добыча? — произнес он бледным и холодным голосом.

Я покосился на миску, от которой поднимался ароматный пар:

— Ешь скорее, не то остынет.

Скользнув взглядом по миске, он уселся на койку Богослова, помолчал немного и вдруг что есть мочи вмазал себе по щеке, а потом встал и твердо сказал:

— Я говорил, что мы поженимся. И поженимся, если только она согласится за меня выйти.

С этими словами Ученый шагнул к нашей койке, зачерпнул бобов из мешка, с полным ртом бобов взял со стола миску и отхлебнул бульона, а после уставился на меня остекленевшими глазами, сглотнул бобы и удивленно воскликнул:

— Господи, мясной бульон, да еще соленый!

Я неловко улыбнулся и снова почувствовал холод вдоль позвоночника. Ученый больше ничего не говорил и не поднимал на меня глаз, сидел на корточках с миской и палочками в руках, словно сбежавший из тюрьмы преступник. Он зачерпнул горсть бобов, отхлебнул бульона, сжевав несколько бобов из горсти, бросил остальные в мешок и сосредоточенно занялся красно-черным волокнистым мясом. Ученый терзал мясо зубами и так усердно работал челюстями, что жилы на его висках надувались и сдувались со свистом, будто кузнечные мехи. Мои ладони сочились потом, и я сидел крепко стиснув кулаки. Звуки, с которыми Ученый жевал мясо и прихлебывал из миски, кипятком заливались мне в уши и растекались по кровеносным сосудам, выжигая нутро. А когда он сосредоточенно пережевывал мясо, я чувствовал боль и облегчение оттого, что засевшая в голове заноза понемногу выходит из мозга, и каждый сустав в моем теле словно был вывихнут, а теперь наконец-то встал на место. Я подвинулся на койке, чтобы сесть напротив Ученого, и смотрел на него не отрываясь, смотрел на его спутанные иссиня-черные волосы без малейшей седины, на макушку, что в густой копне напоминала воронку от выкорчеванного дерева. И вот он сидел и жевал, прихлебывая бульон, потом насыпал в миску горсточку бобов, чтобы они размокли, и его полное самозабвения жующее лицо было совсем не похоже на лицо прежнего Ученого. Я не сводил глаз с его рта, а когда увидел, как он выковыривает у себя из зубов волокно моей плоти, между нами будто лопнула багровая струна. Его челюсти работали так усердно, что в уголках глаз у меня заболело. Боль от занозы до поры ослабла, но теперь зубы Ученого вдруг разогнали ее по всему телу и ударили по ногам, и ноги мои охватил ледяной холод, а спину так скрутило, будто кто-то вытягивал из меня жилы и ломал хребет.

Мне страшно хотелось, чтобы Ученый отложил палочки, перестал жевать и посмотрел на меня, и сказал хоть слово, чтобы жилы и мускулы на моем лице, у корня ушей, на всем теле, которые едва не рвались от напряжения, хоть немного обмякли. Но он сидел на корточках и жевал, не поднимая головы от миски, словно меня вовсе не было в казарме. Наконец я не выдержал и спросил:

— Вкусно?

Я понял, что все это время сидел закусив нижнюю губу. И боль в губе вынудила меня заговорить.

Мой вопрос будто окатил Ученого холодной водой. Он вдруг выпрямил спину, пересел на койку, поднял на меня глаза и сконфуженно улыбнулся, стараясь вернуть себе интеллигентный вид:

— Прошу прощения.

— Вкусно? — повторил я.

Он кивнул:

— Что это за мясо? Запах больно крепкий.

— Свинина. Наверное, соли мало.

Он снова улыбнулся:

— Не то сейчас время, чтобы на недосол жаловаться.