Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Славянские жёны кругом красны, что в Киеве, что в Моравии, да ведь не только в красоте дело, нужно, чтоб душа родная была, а я такой не встретил, – ответил Олег ровным и даже добродушным тоном.

– Ну, к столу просим, – широко повёл десницей Игорь на выставленные щедрые угощения из крупной и мелкой дичи, рыбы, ягод, орехов, медовых квасов, ягодных морсов и холодных узваров.

Ольга сидела за столом рядом с мужем, вернее, восседала, и взор её был непроницаем. Олег несколько изумился. Казалось, что это какая-то европейская королева, хотя и облачённая в простую льняную одежду, но холодная и непреступная, подобно каменным строениям в Европе, к которым он до сих пор так и не привык после живых деревянных жилищ Киевщины и Новгородчины.

«Я ведь с замиранием сердца ждал и боялся этой встречи! – признался себе Моравский князь. – А как случилось, не сразу и признал в статной, теперь уже «при теле», величавой в свои пять десятков лет жене, ту прежнюю Прекрасу-Ольгу». Княгиня же несколько смешалась лишь в первые мгновения встречи, когда Игорь подвёл её к нему. А потом язвить стала. «Да и то сказать, – продолжал Олег, глядя на себя её очами, – я теперь весь седой и старый, хоть телом пока крепок, да…». Он снова взглянул на сидевшую напротив Прекрасу-Ольгу и, почуяв сердцем и душой холодность и даже будто некую тайную ухмылку, прячущуюся в устах княгини, как-то успокоился. В самом деле, время лечит, особенно в преклонном возрасте. «И, слава Богу! Что было, то осталось в прошлом, и пусть оно там, в сокровенном далёком минувшем и остаётся для отдохновения души в тяжкие минуты», – решил Олег, даже с некоторой радостью смиряясь с тем, что нынешняя Ольга к нему, похоже, совсем равнодушна.

– Ну, как тут у вас, с Константинополисом не всё ладно? – обратился он к Игорю.

– Разумеешь, брат, – словно ожидая этого, сразу подхватил разговор Младший, – как стал у визанцев император Роман Лакапин, так юлить начали коварные, то дань недоплатят ежегодную, то вообще «забудут» о ней. Приходилось и купцам их отворот на торговлю в градах Руси давать, и проход из Греков в Варяги закрывать.

– Насколько я помню, – Олег ещё раз кинул быстрый взгляд на сидевшую слева от Игоря Ольгу, – Роман на троне ромейском уже два десятка лет сидит, да и по возрасту мы с ним почти одногодки.

– Точно, да в первые лета ещё как-то удавалось с ним кашу сварить, хоть и с трудом, а последние годы вовсе сладу нет. Вот и решил я с дружиной пойти и взять своё, – ответил Киевский князь.

– В Ромейской империи несколько лет подряд недород был большой, про то все знают. Особенно тот голод, что и нас зацепил лет двенадцать тому, когда средь лета морозы грянули. – Тут князь Олег, вспомнив что-то, остановил свой рассказ. – Помнишь, Игорь, купца Мойшу Киевского, что с воеводой Фарлафом судился?

– Ну, помню сего хитрого рахдонита, – недовольно буркнул Игорь. – Так он из Киева ещё прежде тебя исчез, и больше про него никто не слыхивал.

– У нас он объявился, в Моравии. А как раз в то голодное лето его и не стало.

– Неужто от голода помер? – изумился киевский князь.

– Голод ему как раз не грозил, напротив, он на недороде том богател, что твоя квашня на хмелю, – ответил моравчанин. – Взъярились люди, с которых он три шкуры снимал, всё повышая рост, и забили его насмерть вместе с ещё несколькими ростовщиками. Когда стража городская подоспела, Мойша уже отходил, так и умер с зажатыми в деснице серебряными денариями.

– Тут Фарлаф его за гривны едва не прикончил, он в Моравию сбежал, да всё одно от денег смерть принял, оттого, что любил их больше жизни, – рассудительно молвил киевский князь.

– На земле Империи тоже восстания поднимались не раз в те голодные годы и сразу после них, – вернулся к рассказу о Визанщине моравский гость. – Говорят, был у восставших вождь по имени Медная рука. Ему за посягательство на императорские устои ранее руку отрубили, так он сделал себе медную, особым способом зажимал в ней меч и рубился с посланными на подавление восстания воинами.

– Надо же, и что с тем медноруким стало? – спросил Игорь. Ольга тоже впервые с интересом подняла на Старшего свои сине-серые, оставшиеся такими же глубокими очи, только что мерцало в их глубине, никто прочесть не мог.

– Схватили его и сожгли живьём в граде Константина на площади, – ответствовал князь Моравский.

– Неужто в Царьградской казне совсем ничего не осталось, чтобы купить хлеб и раздать народу, тем успокоив его? – подала голос княгиня.

– Небось, на оплату наёмникам, что восстание подавляли, больше средств ушло, – заметил Игорь.

– Дело не только в хлебе, а в самом бунте, в посягательстве на власть. На это императорские службы и в десять раз больше средств потратят, невзирая на голод и недород.

– Ну, мы на их власть не посягаем, а вот хлеб насущный, то бишь, дань Руси, придётся пойти и самим взять, – решительно молвил Игорь. – Добре, Олег, что ты не отринул моей просьбы, пришёл с воями. Обмозговать надобно, как лепше супротив Цареграда идти.

– Мы тебе поможем, а ты, коли понадобится, нам, – рассудительно молвил бывший воевода. – Я прибыл пока с небольшой дружиной, так как до похода ещё много времени, а ослаблять защиту княжества на долгий срок не имею права. – Игорь согласно кивнул. – Перво-наперво, продолжил Олег, – нужно восстановить постройку лодий морских в Корчеве. Я по дороге в Киев много всего передумал. Пока там будут лодьи строиться, по всей Руси сбирать отряды и оружие. Коли своих воев мало будет, попробовать с печенегами договориться.

Ольга, в отличие от многих жён, видимо, не считала мужские разговоры скучными и не уходила, внимательно прислушиваясь к планам будущих сражений. Игорь же, решив, что-то про себя, молвил:

– Тогда давай так, я к твоим двум сотням дам ещё три сотни варягов, которые недавно прибыли из-за моря по моему зову, и отправляйся в Таврику. Варягами верховодит почти твой тёзка Ольгерд, и воин добрый, и своенравных сотоварищей своих в руках крепко держит. Начинай строить лодьи морские под Корчевом, где ещё твой отец строил, а я тут готовиться к походу буду, думаю, что и без кочевников справимся, – заключил Игорь.

– Ну и гостеприимный же ты, дальше некуда, едва гость на