Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников

его всецело, и для тревоги попросту не оставалось места и времени. Сейчас же былого веселья не стало. К тому же Врубеля теперь подводило здоровье – он начал быстро утомляться. К мигреням прибавился сильнейший ревматизм. Когда приступы становились нестерпимыми, художник глотал лекарства столовыми ложками и, едва заглушив боль, снова принимался за работу.

Врубель снова чувствовал себя неприкаянным – уже не впервые, но только сейчас не имел на это никакого права. Он ощущал, что в этот раз неприкаянность незаслуженная – за годы творчества он отыскал достаточно, чтобы делиться с людьми и быть принятым. Увы, принятия художник не находил. И ощущал это как новую, до сих пор незнакомую болезнь.

Вскоре он увидел, что болезнь такого рода может угрожать даже признанным мастерам – из Рима в Россию пришло известие о смерти Александра Антоновича Риццони. Пожилой академик, уважаемый живописец, добрый гений и бескорыстный помощник множества русских художников в Риме и за его пределами, один из тех, кто помогал Павлу Третьякову в создании его знаменитой галереи, внезапно сделался объектом газетной травли. Старый художник не выдержал нападок и покончил с собой.

Врубель всегда вспоминал академика, способного воспитывать уже взрослого художника, с благодарностью. Известие о гибели Риццони повергло Врубеля в скорбь.

Между тем потребность в принятии, новых заказах и продажах картин, попросту в деньгах, росла. Надежда родила первенца. Малыша назвали Саввой. Мальчик родился со светлыми, как у отца, волосами и огромными синими глазами. Увы, назвать его крепким и здоровым мешало заметное уродство – «заячья губа». Теперь, когда Надежда до поры оставила сцену, чтобы ухаживать за новорожденным, достаток семьи зависел от одного лишь Врубеля. От продажи его картин и новых заказов.

* * *

Врубель снова вспомнил о Демоне. Случайно подумав о духе беспокойном единожды, через несколько дней художник заметил, что не может перестать думать о нем. Нет, он не видел в сумерках тени зловещих крыл, не угадывал в очертаниях случайных предметов высокую фигуру, увенчанную косматой гривой. Но все же чувствовал, что беспокойный дух, казалось, давным-давно оставленный в прошлом, находится где-то поблизости. И если он не видим и не слышим, то лишь оттого, что сам не желает проявиться. Врубель не испытывал страха, но, пожалуй, отдал бы многое ради того, чтобы избавиться от гнетущего ожидания предстоящей встречи.

– Он всегда появляется в моей жизни предвестником грядущих перемен, – сказал себе художник. – Одиннадцать лет назад он донимал меня в Киеве. Того и гляди, явится снова… Проклятый дух!

Жизнь протекала своим чередом. Дни складывались в месяцы; ощущение, что Демон где-то рядом, не проходило.

В ожидании встречи – теперь она казалась художнику неизбежной – Врубель снова принялся рисовать Демона. Он попытался изобразить его стоящим на вершине горы – и тут же отказался от этого замысла. Нарисовал лежащим на берегу реки с обнаженным мечом в руках, как будто беспокойный дух решил отдохнуть перед боем – рисунок так и остался наброском. Наконец, принялся писать огромное полотно «Демон летящий» – и снова остался недоволен.

– Не то, не то, – раз за разом повторял Врубель.

«Не то!» – эти слова вдруг напомнили ему, как несколько лет назад в Харьковском оперном театре давали «Демона» Рубинштейна. Тогда Надежда пела партию Тамары. Врубель помнил, как все хвалили исполнителя партии Демона, однако, стоило тому появиться на сцене в черной мантии, с крыльями за спиной и запеть «Проклятый мир! Презренный мир!», художник закрыл лицо руками. Все представление Врубель просидел с видом израненного человека. «Не то! – шептал он. – Не то!»

* * *

Поздним вечером Врубель сидел за столом в комнате, которая служила ему кабинетом. Здесь художник читал, разбирал полученные письма, иногда делал наброски. В этот вечер он задержался в мастерской дольше обычного и вернулся домой уже затемно. Вместе с женой они пили чай и разговаривали, вместе убаюкали маленького Савву. В этот день мальчик произнес свое первое слово – отчего-то это было слово «звук».

Художник чувствовал себя усталым и уже отправился бы спать, не попади ему в руки перевод драмы Ибсена «Пер Гюнт» – кажется, ее принесли из театра. Врубель всегда любил пьесы норвежского драматурга, а «Пер Гюнт» попал ему в руки впервые. Не удержавшись, художник погрузился в чтение и надолго замер над репликой одного из героев.

«Чем схожи человек и тролль, и в чем различье их заключено?»

«Как интересно! – подумал Врубель. – Где-то я уже слышал этот вопрос! Ба, да ведь с ним обращались ко мне! Много лет назад!»

Только тут Врубель заметил, что засиделся допоздна – стрелки часов показывали полночь, когда его уединение потревожил голос Демона:

– Не то!

Одиннадцать лет Врубель не слышал этого голоса. Художник узнал его с первого звука – он ожидал услышать его уже много дней подряд, и ожидание успело сделаться невыносимым.

– Не то, не то! – повторил голос. В нем звучала горькая усмешка.

– Ты, не иначе, соскучился по моему обществу, – сердито отозвался незваному гостю Врубель. – Одиннадцать лет ты не приходил говорить с тем, кто способен слышать и понимать тебя!

– Что человеку годы, то демону мгновения, – снова усмехнулся голос. – Я, видишь ли, бессмертен. Вам отмеряны десятилетия. Мне принадлежит вечность.

– Некуда торопиться? И занять себя, я полагаю, нечем?

– Я не нуждаюсь в занятиях. Я могу делать или не делать – и ничто, кроме собственной воли, не указ мне. Я волен и горжусь этим.

– Так ты пришел похвалиться своей вольностью?

– Не совсем так. Я снова задумался о демонах и людях. Потом увидел тебя. Вы неизменно привязаны к своему делу. Даже тогда, когда оно видится бесплодным. Выходит, вам чужда свобода. Вот оно, ваше пресловутое «быть собой»!

– Что ты называешь бесплодным?

– Ты знаешь, что!

– Если ты о моей неприкаянности – то не тебе осуждать меня за нее!

Врубель встал из-за стола и выпрямился. Он поводил взглядом по сторонам, ища знаки присутствия непрошеного гостя. Увы, тени, что сгустились по углам комнаты, оставались обыкновенными неподвижными тенями.

– Неприкаянность – это всего лишь состояние, – прошелестел Демон. – Чистый холст, если так тебе яснее. И только ты сам решишь, как распорядиться ею. Что написать на холсте. Меня тоже можно назвать неприкаянным. Но я обратил неприкаянность в свободу! Вы же, люди, настолько несмышлены, что тяготитесь ею!

– Что бы делал на месте человека демон?

– Я перестал бы стараться угодить тем, кто не принимает моих творений! Ты пытаешься донести до них красоту – зачем?

– Затем, что в этом я вижу свое призвание. И следую ему. В красоте заключается истина.

– Красота не нужна людям! Они привыкли не замечать ее! Даже заметив, не