Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

Огонек блеснул в глазах у Бориса и затуманился.

– Что ж я, Тимурам работников плодить буду? А, дядя Назар?

– Как воспитаешь!

Борис промолчал, но с того дня в базарные дни стал иной раз отпрашиваться в город, и, не спрашивая зачем, Назар отпускал Бориса.

Однажды Борис сказал:

– Видел я, дядя Назар, наших полонянок – душа у них измятая, об отчем крове скорбят; с такой жить – только сердце мне надрывать, когда сам себя силом тут держишь.

– Сердца не надрывай – жизнь строить надо с легким сердцем.

Однажды Борис прибежал с базара и застал мастера за какой-то мелкой клепкой, которой Назар любил заниматься без подручного.

– Пойдем поскорей, глянь сам, годится ли мне.

– Ты же себе выбираешь!

– Пойдем, глянь; не то другой кто перехватит, на мученье. У меня сердце просит, а разум молчит.

– Мудрено тебя понять. Пойдем, коль сомневаешься.

Но и сам Назар удивился, когда Борис привел его в тот угол рабьего рынка, где под длинным навесом сидели и стояли пригнанные с Инда пленники. Их было много, и продавали их задешево: они казались хилыми и непригодными к тяжелой работе, а таких не ценили; девушки же больше удивляли, чем привлекали самаркандских покупателей, – они тоже казались хилыми, сухощавыми, да и очень уж темными и кожей, и глазами, столь пугливыми, что ни ласки, ни мысли в них не проглядывало, и это отпугивало покупателей от них.

С тревожным, нетерпеливым сердцем вел Борис за собой Назара по этому печальному, молчаливому ряду, где на смуглых телах слившихся в единую цепь людей кое-где пестрели то белые покрывала с цветной каймой, то коричневые, то темно-багровые накидки, и порванные, и уцелевшие.

Продавцы, горячась, выталкивали вперед то одну, то другую из девушек, что-то обычное, бесстыдное выкрикивая им в похвалу, похлопывали потными ладонями по дрожащим, будто в ознобе, телам. Сдвигали или срывали с пленниц покрывала, чтоб прельстить покупателя.

– Ты тут выбрал? – спросил Назар.

– Идем, идем. Тут!

Назар видел не то что пугливые, а какие-то обмершие, но горячие, иногда влажные, темные глаза, десятки глаз, смотревших куда-то мимо людей, но, казалось, даже и при взгляде на людей ничего не видевших. А телом все тут были схожи – тоненькие, натертые для вида маслом, сжавшиеся, понурые. Продавцы успевали их неприметно ткнуть в бок пальцем, чтоб взбодрить, но этой бодрости ненадолго хватало.

– Идем, идем, не купил ли уж ее кто… Ан… Вот она!

Назар не заметил ничего, чем отличалась бы показанная девушка от всех остальных. Среди остальных были и приятней лицом, и рослее.

– Эта?

– Только не гляди прямо: купец заметит, такую цену заломит, что не выкупишь.

– Ладно. А чем она… Она тебе и понравилась?

– Эта подходит.

– А может, по ремесленным слободам сперва поискать из свободных? С теми хоть поговоришь. А с этой и говорить не сможешь! Она ведь не по-нашему… А?

– Язык-то? Пускай. Пока по слободам расспросим, этой уж не будет. Тогда что?

– Себе выбираешь. Сам решай! – И торопливо предупредил: – О деньгах не сомневайся, найдем.

И они выкупили и привели домой эту пленницу.

Они сели у себя во дворе, и Назар смотрел с удивлением на избранницу Борисова сердца.

«Чем она краше остальных? – думал Назар. – Там краше были и рослее! Вот сердце-то человеческое!»

Она сидела между ними, положив подбородок на высоко согнутые колени, чуть скосив голову набок, и вслушивалась в их странный, медлительный, тяжелый язык.

Назар, взяв ее беспомощную, лиловатую, узенькую, как у обезьянки, руку на свою широкую крепкую ладонь, с любопытством разогнул и посмотрел ее маленькие пальцы.

– Глянь, какие тоненькие, остренькие. Мне б такие – а то как мелкую работу делаю, сила-то мне мешает.

Борис засмеялся: так не вязались эти почти игрушечные пальчики с могучей десницей мастера.

Девушка, услышав грудной смех Бориса, посмотрела на молодца живым, теплым взглядом. Ей показалось, что после мучительных дней плена, после произвола хмурых, насмешливых воинов впервые послышался душевный, человеческий голос.

Видно, с этой минуты, сперва с горя, а потом и от души, началась ее любовь.

– Тут и обвенчаться-то негде! – с укором сказал Борис, будто Назар виновен, что в Самарканде нет ни попа, ни храма.

– Бог видит. Будете на своей земле, там и повенчаетесь.

Назар сказал это так, словно у них обоих одна земля, у Бориса и у этой… как бишь ее звать?

Она догадалась, не без усердия, о чем ее спрашивают, и назвала свое имя.

Тут впервые оба кузнеца услышали ее голос – до того она молчала, сжимаясь в комок, едва ей что-нибудь говорили.

Имя у нее оказалось непонятным, с каким-то гортанным окончанием, и, уловив сходство в ее имени с привычным, русским, оба – сам Борис и его посаженый отец Назар – назвали девушку с Инда, как звали княгиню с Днепра – Ольгой.

Шесть месяцев прошло, и уже многое начала понимать Ольга в русском языке. А вот с мешком оплошала.

Вскинув пустой мешок на плечо, Борис вышел следом за Назаром, и они пошли по улице в гору, обмениваясь приветствиями с многочисленными знакомцами, что-то ковавшими или паявшими в сени своих настежь раскрытых мастерских.

– Душа в ней певчая, голубиная. А язык не дается. Никак! – жаловался Борис.

– Обыкнет! – успокоил его Назар. – Нам и то оно не сразу далось. Сперва каждое слово с боку на бок переворачивали, как камень. А ведь обыкли.

– Намедни Ахметка, угольщик, смеется: «Ты, говорит, русом не прикидывайся. Чужой человек нашим языком так не говорит. Русы говорят, будто топором рубят, а у тебя я сам своему языку учусь – он у тебя поет».

– Обыкли. Главное, суть понять. Я уж и с персами говорю без сраму. Не токмо понимают, а я уж и сам вижу, коли из них кто нехорошо говорит. Они ведь тоже не в каждом городе чисто говорят; на своем природном, а тоже спотыкаются. Иной раз такое слово скажут, что взял бы да поправил. А потом, думаю, ведь и у нас так – очень-то осторожно только чужеземцы говорят, а свой народ в родном языке не стесняется – у каждого города своя речь.

Они шли переулками, где жили персы: и давние, испокон веков поселившиеся здесь выходцы из Ирана, и мастера, согнанные в Самарканд войсками Тимура. Персы разместились тут и ютились не по сословиям, не по ремеслам, а по языку, по вере.

На углу их слободы темнел большой четырехугольный пруд, обросший раскидистыми чинарами; была на краю пруда своя большая харчевня, откуда пахло крепкими приправами и какой-то душистой травой, которую там подавали пучками.

После долгого молчания Борис снова заговорил:

– Дядя Назар! А ведь и я в ее языке кое-что понял. Трудно, вязкий язык.

– Сперва всякое дело вязко.

– Да