Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

– А что ж? И поймешь, не бойся. Ты смелей, она тебе жена: ошибешься – помилует, поправит. Перед чужим человеком стыдно оплошать. Это правда, перед чужим человеком голову выше держать надо. А со своим… чего ж?

Они миновали персидский пруд, и Назар сказал:

– Тут, у каменщика, у Мусы, нет ли песку. Пойдем зайдем.

Переулком, столь узеньким, что идти пришлось боком, они дошли до низенькой двустворчатой двери с такой искусной, мелкой, затейливой резьбой, что Борис, впервые зашедший сюда, восхитился:

– Вот бы нам такую решеточку выковать!

– Тут исконные мастера… Еще и не такое увидишь!

Медным чеканным молоточком Назар звякнул о похожую на ромашку шляпку гвоздя.

Они вошли во двор, и стало им не до того, чтоб разглядывать вещи.

В тени, под навесом, на камышовой плетенке, обратясь кверху спиной, лежал человек. Спина его, вся искромсанная, потемнела от багровых ран и синих подтеков.

Жена и сынок сидели над ним на земле и поочередно, устало, однообразно помахивали соломенным веером над уже обветрившейся, но воспаленной спиной. Видно, легкое дуновение веера облегчало больного.

– Что это? – запнулся Назар. – Кто его?

Женщина, стыдливо заслонившись покрывалом, ничего не сказала, а мальчик опустил лицо, чтобы утаить слезы.

Борис остался у калитки, а Назар подошел к больному и увидел его большой, глубоко запавший глаз, внимательно смотревший в глаза Назару.

Женщина встала и ушла, как повелевала скромность, чтобы не мешать разговору мужчин, и мальчик один остался, помахивая веером над отцом.

Кузнец опустился возле головы больного, из-под которой высовывалась худая рука с длинными, узловатыми пальцами.

– Муса! Кто же это? – сокрушенно нагнулся Назар. – Кто ж это? А?

Муса тихо, но твердо ответил:

– Правитель.

– Чего это он?

– Для вразумленья: не роняй кирпич – раз; а секут – кричи, кайся, тешь палача; а терпишь, когда страдать должно, не смей терпеть – два.

Назар, нахмурившись, помолчал; погладил жилистой ладонью кузнеца шершавую ладонь каменщика.

Оба молчали.

Но молоток у калитки звякнул, и во двор вошли двое неизвестных Назару. Один был худ, мал, кривоног, очень подвижен, но, видно, ловок и крепок, хотя было ему не менее пятидесяти лет.

Реденькая русая бородка его почему-то была сдвинута набок, росла ли она так, набекрень, отгладил ли он ее так, но от нее и все его лицо казалось склоненным набок, будто он все время во что-то вслушивался или вдумывался, во что-то очень важное для него.

И когда хриповатым голосом он заговорил, и тогда казалось, что, говоря, он продолжает во что-то вслушиваться, сощурив маленькие глаза.

С ним пришел рослый человек, прямой, плотный, с густой длинной бородой, которая казалась слишком большой для его молодого лица, словно чужая, подвешенная. Он внес двух связанных пестрых кур, мотавших головами около его каблуков; отдал кур мальчику и отошел к Борису. А старший вошел, словно сразу всех увидел. Приложив руку к сердцу, он опустился на корточки возле больного и, встретив взгляд Мусы, долго смотрел в этот большой, пытливый глаз. Между ними, пожалуй, шел разговор, очень значительный для обоих, если можно называть разговором эти, так понимающие друг друга, их взгляды.

Наконец гость прохрипел:

– Потерпи, Муса. Заживает.

– Терплю.

– Заживает – я вижу.

– Терплю.

– Наше дело терпеть. Стиснуть зубы и терпеть.

– За то и терплю.

– Пускай! Зато они задумаются, когда увидят, сколь мы выносливы, сколь тверды. Ты их отхлестал, а не они тебя! Спина заживет, а их твердость шатнется. – Потом он повернулся к Назару. – Я вас знаю, мастер. – Он протянул руки к руке Назара.

Скользнув ладонью по сухой, горячей, быстрой руке, Назар удивился:

– Откуда?

– Вот, от Мусы.

Но Муса думал о словах гостя, тихо бормоча:

– Шатнется? А не разгорится ли ярость, свирепость их? Свирепость их нам страшней, чем их твердость. Твердость – дело ихнее, а свирепость на нас сорвут.

– А в диковину ль нам их свирепость?

– В диковину ль? Нет, мы на все готовы. В прежние годы потому и звали нас висельниками.

– Не нас, дядя Муса. Сами мы так себя называли. Когда мы шли на борьбу, мы клялись либо изгнать монголов с отчей земли, либо погибнуть на виселицах. Загодя обрекали себя не на пир, а на виселицу, только б своей дорогой идти. Своей! – И гость объяснил Назару: – Мы назывались висельниками, сарбадарами. Это персидское слово. Вот Муса – перс, это его слово.

– Хотя и не наше: это по-таджикски – сарбадор, а по-персидски – сербедар, по-джагатайски – асилян… Или как? Разве дело в том, как сказать слово? Дело в том, как его понимать. Верно?

– Верно, дядя Муса!

– Так… – задумался Назар, – так… Мы вот тоже… Объединялись супротив монголов. Только мы идем не отдельными общинами, а всем народом.

Гость покосился на Бориса:

– Это кто с вами, брат Назар? Мы говорим-говорим, а не знаю…

– Был ученик, теперь подручный. Не сомневайтесь: я бы вас остерег.

– Не обижайтесь, – повернулся гость к Борису, – мы говорим-говорим, а ведь это не всякому скажешь.

– У нас с дядей Назаром жизнь одна, – ответил Борис.

– Одна? Истинно. И мы были народом, брат Назар! Пахари, ремесленники, садовники, рабы, городская голытьба, весь простой народ. Были с нами и многие из купцов, и книжные люди вроде сына мавляны. Но мы шли за Абу-Бекром Келави. Это был простой человек, трепальщик хлопка. А тот, бородатый, – показал гость на своего спутника, севшего на землю у стены рядом с Борисом, – этот Хасан-ходжа, сын того сына мавляны. Но мы шли за Абу-Бекром Келави.

Хасан-ходжа проворчал:

– Мой отец не виноват, когда Тимур казнил Абу-Бекра, а моего отца пощадил. Отец был со всеми.

– Со всеми, и хорошо бился. Мне тогда семнадцати лет еще не было, а я его запомнил: хорошо бился. Но ведь он был среди своих, с нами говорил мало. С нами был Келави, а твой отец – с купцами, с учениками из мадрасы, с муллами, которые боялись монголов.

– Когда это было? – спросил Назар.

– Тридцать пятый год идет с тех пор.

– С монголами бились?

– С ними. Тогда по всей нашей земле самоуправствовали монголы. Не было от них житья. Ни ремесленному люду – нас заставляли, как рабов, работать; голодом морили. Ни земледельцам – у них поля скотом травили, не давали урожай собрать; а кто соберет, тем даже на семена зернышка не оставляли. Ни купцам, которые помельче, – у них брали, что понравится, задаром; из города выехать за товаром не пускали. Большим купцам давали пропуск за большие деньги, тем был расчет от такого порядка: все караванные пути к рукам прибрали, а простым купцам стало невмоготу. Города запустели, нечего есть стало в городах. Негде стало на лепешку заработать.

– Так и у нас было! – кивнул Назар.

– Вот мы и перемолвились