Город ночных птиц - Чухе Ким

постановки Баланчина, Роббинса, Пети, Алонсо, Форсайта, Каннингема, Прельжокажа, Ратманского, Доусона. Через какое-то время я начала раздражаться: где женщины? Я пришла в кабинет к Лорану, созвонилась кое с кем и подписала контракты с другими труппами. Получилось станцевать в постановках Грэм, Тарп, де Милль, Чайлдс и еще в новой работе на манер Айседоры Дункан. Кажется, Лорану было по душе, что я нашла отдушину, и он приветствовал мой призыв поддерживать женщин-хореографов. Ничего не говоря, Лоран заключил, что это был справедливый обмен на приглашение Дмитрия.

В предшествовавшие «Ромео и Джульетте» недели я с тревогой представляла себе, как сталкиваюсь с Дмитрием на улицах, в коридорах дворца Гарнье, в кабинете Лорана. Однако, когда это наконец случилось во время класса, ни он, ни я не могли позволить себе гримасы и оскорбления, поскольку нас отделяли несколько станков и десятки танцовщиков. На расстоянии казалось, что он ни на день не постарел с того момента, когда я его видела в последний раз. Его волосы все еще были бархатисто-черными, а тело – по-мальчишечьи стройным, с высокими узкими бедрами. Когда концертмейстер закончил разминку и разговоры артистов затихли, Саша подошел и встал за мной у станка. Дмитрий глянул в нашу сторону и задрал брови в подобии приветствия. Я отвернулась. Но после занятия – во время которого Дмитрий безо всякого труда справился с молниеносными французскими petit allegro – он направился в нашу сторону.

– Саша. Наташа, – сказал он, слегка задыхаясь. – Сколько лет, сколько зим?

– Дима. Надеюсь, у тебя все в порядке, – осторожно ответил Саша. – Ты же уже танцевал здесь? Каково это – вернуться?

– Ну, я же всегда говорю, что в мире есть только три балетные школы. Москва, Петербург и Париж. – Дмитрий приподнял край мокрой майки и промокнул лоб, демонстрируя голый торс. – И кое-что мне здесь все-таки нравится. Еда в Париже точно лучше.

– Соглашусь. – Саша усмехнулся. – Тогда увидимся на репетициях.

Дмитрий дернул в мою сторону подбородком и полуулыбкой попрощался с Сашей.

На следующий день, направляясь на репетицию «Онегина», я проходила мимо открытой двери другого зала. Несколько солистов как раз выходили оттуда, складывая руки на талии или у сердца и благоговейно заглядывая внутрь. Я подошла, и они немного расступились, чтобы я тоже могла посмотреть. Кордебалет выстроился по периметру помещения и замер с ничуть не меньшим почтением. В центре зала Дмитрий танцевал вариацию Меркуцио. «Ромео и Джульетта» – самый сложный балет для мужчин-танцовщиков, и, хотя Меркуцио проводит на сцене не столь много времени, как Ромео, роль эта не менее коварная. В ней есть все те же вращения en dehors и en dedans, а заодно бесчисленные жесты и высокий уровень актерской игры. Танец получается в худшем случае дерганый или технически совершенный, но натужный. Однако в исполнении подходящего артиста это гипнотический номер, в котором одно движение плавно перетекает в другое. Меркуцио – как ион: заряженный, непредсказуемый, дьявольский, восхитительный. Более того, талантливый танцовщик может в веселом танце предвосхитить грядущую смерть героя. Вот вам прокофьевская ирония! И именно она была подвластна Дмитрию – вихрь leggerezza, великолепное итальянское качество ballons и высокая скорость – так что, когда он закончил соло на тройных pirouettes, встал на колено и послал в зал воздушный поцелуй, весь краткий танец – одна минута и двадцать секунд – показался квинтэссенцией юмора, похоти, смерти и жизни.

Зал взорвался криками и аплодисментами. Краем глаза я увидела, как Саша хлопает и что-то шепчет Тейе, которая дебютировала в роли Джульетты. Я знала, что Саша флиртовал со всеми партнершами. Он ничего не мог с собой поделать; такова была его натура, хотя мне и казалось, что при мне он мог бы вести себя сдержаннее. И все же я не сумела как следует разозлиться – так сильно меня вновь тронуло выступление Дмитрия.

Домой я вернулась одна. Саша пришел час спустя, чувствуя приятную усталость. Я сразу поняла, что репетиции прошли замечательно, а для счастья ему больше ничего не требовалось. Мы погрузились каждый в свои мысли, и ужин прошел почти что в тишине. Потом я приняла душ и легла в кровать, разглядывая стену, на которой умывалась и чистила зубы Сашина тень.

– Тейе всего двадцать два, но она умна, и у нее верное чутье, – сказал он, прополоскав рот и сплюнув пену.

Я представила себе широко распахнутые глаза, смуглую кожу, унаследованную от предков из Прованса, и идеально ровные белые зубы. Тейя была молода и нетерпелива, поэтому танцевала все «на высоте», словно подтягиваемая за ниточки марионетка. Она не знала, как быть не просто воздушной, но пространной, доверяясь силе тяжести и собственному телу.

– Она талантлива, – сказала я.

– Да, но Тейю жалко. – Он забрался в кровать. – Ее дебют в роли Джульетты полностью затмит Дмитрий. Прости, знаю, что ты не хочешь о нем слышать.

– И да и нет. Спасибо, что думаешь об этом. Но он… – Я выдержала паузу, подыскивая точное слово. – Уникальный. Я понимаю, почему тебе хочется о нем говорить.

Саша улыбнулся, поцеловал меня в щеку и выключил прикроватную лампу.

И разумеется, Дмитрий, точно так же, как в Москве, очаровал всех. Я выбросила его из головы, чтобы сосредоточиться на собственном дебюте в «Онегине». Моя тяга к состязательности со временем пошла на убыль, и я больше не оценивала успех по тому, насколько я всех перетанцевала. Мне было безразлично, буду ли я звездой в ту неделю и смогу ли затмить триумфальное возвращение Дмитрия в Париж. Но все же я чувствовала потребность что-то доказывать самой себе и не собиралась изменять этому принципу до самой смерти. Выход на сцену всегда требовал некоторой жертвенности и преодоления страха неизбежных потерь. Я отдавала себя до последней капли, словно закладывая все, что у меня было, ради малой толики совершенства на несколько часов. Я покоряла не всех, но те, кто замечал это мое качество, любили меня именно поэтому. Неминуемая расплата заключалась в том, что после спектаклей я несколько дней не могла танцевать. Я не могла продолжать игнорировать износ своего организма, и на восстановление мне требовалось все больше времени. И я понимала, что настанет день, когда этот процесс затянется на неопределенный срок и мне уже будет не под силу вернуться на сцену.

За день до Сашиного выступления я осталась дома вместо утреннего класса. Мне приснился страшный сон. Когда я стряхнула с себя остатки кошмара, то почувствовала, что физически справлюсь с упражнениями, но ментально все еще в разладе с собой. Мне снилось, что я оказалась в огромном