Игра перспектив/ы - Лоран Бине

Мне тоже не терпится возобновить сеансы позирования, и я надеюсь закончить новый портрет до наступления весны. Но что касается дела, о котором ты пишешь, не хочу, чтобы ты заблуждалась. Что бы ни внушало тебе воображение, к смерти этого содомита я не имею отношения. Это не значит, что он не заслужил кары. Его фрески, бесспорно, очередное нечестивое свидетельство разложения, охватившего Флоренцию, но увидела я их благодаря божественному промыслу. Обещаю, при встрече ты всё узнаешь. А пока молю умерить ликование. В отличие от тебя, познавшей раны Господни[48], я не была Им избрана. Я лишь несчастная грешница, лобзающая твои и Его стопы.

9. Джорджо Вазари — Винченцо Боргини

Флоренция, 7 января 1557

Мне известно, с каким почтением вы относились к Понтормо, он был вашим другом, но уж вам-то я могу сказать прямо: его фрески являют самое плачевное зрелище, какое мне случалось созерцать, жаль, что такой мастер (он и впрямь достоин дантовского определения[49]) растратил свой недюжинный талант на эту мазню. Вам мои убеждения известны: истинный виновник здесь Дюрер. За все в ответе немцы. Нельзя упрекать Понтормо за то, что ему вздумалось подражать тевтонскому стилю, который словно дал червоточину в душах всех наших прославленных мастеров, но упрека заслуживает другое: скупость немецкого письма проявилась в выражении лиц и позах персонажей. Не желая в чем-либо уличить покойного, тем паче вашего друга, да еще столь зверским способом убиенного, больше я ничего не скажу о заблудшем горемыке. Якопо довелось познать терзания, а погубила его любовь к изменчивости, но при всех его ошибках не иссякнут оставленные им доказательства большого таланта. Даже старый добрый Гомер порой нет-нет да и вздремнет, не так ли? И все-таки вам следует увидеть эти фрески, уверяю, вы со мной согласитесь: они безобразны.

Тем не менее едва ли это достаточный повод, оправдывающий или объясняющий его убийство, если только какой-то живописец или почитатель живописи, потеряв рассудок, тайно не проник за щиты, выставленные в капелле, а затем, пораженный представшей ему жуткой картиной, дождался ночи и набросился на свою жертву. Конечно, наши соотечественники бывают порой несдержанны и слишком взыскательны, когда дело касается искусства, но пока эта гипотеза не кажется мне достойной рассмотрения.

Следуя советам нашего маэстро, мессера Микеланджело, я попытался понять, выпадал ли подходящий случай и каковы мотивы у тех, кто мог желать смерти вашего друга, имея возможность привести свой замысел в исполнение. Покамест все сходится на его помощнике Баттисте Нальдини, который жил у него не один год, и краскотере Марко Моро, отвечавшем непосредственно за щиты. Известно, что оба повздорили с мастером незадолго до его гибели, но с Якопо многие ссорились: сами знаете, характер у него был трудный. Потому я не стал тратить время на пустые домыслы и сосредоточился на воссоздании событий того вечера, когда произошло убийство. Якопо ужинал с мессерами Бронзино и Варки, по словам которых, съел почки и выпил фьяску[50] вина, после чего пожаловался на рези в животе и, раньше времени покинув сотрапезников, отправился спать. Но если верить Нальдини, к себе он так и не вернулся. Из чего я делаю вывод, что он направился прямиком в Сан-Лоренцо писать Всемирный потоп, ведь уже не раз с наступлением темноты его видели на пороге капеллы, куда он проникал, чтобы продолжить работу. Почему в тот вечер был переписан только фрагмент стены, а не вся плоскость, и в результате осталась заметная граница? Это не похоже на Понтормо, он без конца переделывал свое произведение, переписывал целиком и оставался недоволен, искал совершенства, существовавшего, видно, только в его воображении. Он не мог не знать, что если писать по успевшей высохнуть штукатурке, опытному глазу будет виден след, как припарка на пострадавшей части тела. Понтормо, которого мы все знали, такого бы не допустил.

Еще больше запутывает дело другое вскрывшееся обстоятельство: в один из дней минувшего месяца, когда самого Понтормо не было на месте, к нему приходила женщина. Лестница, по которой можно попасть в его жилище, не была убрана, и дама, хоть ей и мешало платье, решила туда подняться. Столкнувшись нос к носу с молодым Нальдини, она смутилась и, рассыпавшись в извинениях, поспешила ретироваться. Так, во всяком случае, утверждает Нальдини, не сумевший ее описать, поскольку на ней был монашеский капюшон и говорила она шепотом.

Если по дороге обратно в Венецию вы заглянете в Ареццо, посмотрите фрески Пьеро делла Франчески[51], это непреходящее чудо.

10. Мария Медичи — Екатерине Медичи, королеве Франции

Флоренция, 7 января 1557

Тетушка, я в отчаянии и едва смею поделиться своим стыдом, но кому еще я могу довериться? Вообразите, в мастерской Понтормо нашли картину, изображающую Венеру (с позволения сказать, богиню любви), в откровенной позе, голую, с разведенными бедрами, между которыми скользит нога маленького пухлого Купидона, и, — лучше бы умереть, чем писать эти строки, — у этой римской шлюхи мое лицо! Вообразите, возможно ли большее унижение? Почему проклятый художник выбрал моделью меня, рисуя эту непристойность? Клянусь, я не сделала ему ничего плохого и ничем не обидела. Да я была с ним едва знакома и уже писала вам, что лишь пару раз в жизни, не более, видела его у Бронзино.

Я бы так и не узнала об этом бесчестье, если бы мне не удружил отцовский паж: он пожалел меня и решил, что весть о собственном позоре не должна дойти до меня в последнюю очередь. А я и не сомневаюсь, что весь город уже шепчется у меня за спиной, хотя на воскресной мессе ничего такого не заметила. Этого юного пажа, сумевшего меня ободрить, зовут Малатеста ди Малатести; если бы не его уважение и доброта, наверное, я погрузилась бы в самую черную меланхолию. Истинные друзья познаются в беде, не так ли? И все же я очень боюсь скандала, то и дело теряю самообладание, смущаюсь, когда ко мне обращаются, бормочу что-то невнятное, готова лишиться чувств: вы, верно, пожалели бы меня, увидев, как я дрожу всякий раз, появляясь на людях. Из-за этого я не смогла связать и двух слов, когда мне представили сына герцога Феррары — ему это показалось милым, но его веселый вид и досада