Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Зазвонили к ранней мессе, а оба они пока держались на ногах.

Тогда они пожали друг другу руки и весело засмеялись. Охотно уселись бы они теперь рядышком передохнуть, но время не ждало. Они заправили рубахи в брюки, кое-как почистились, разыскали пелерину священника и болванку кузнеца и поспешили домой, чтобы ненароком их кто-нибудь не увидел.

— Ты, по крайней мере, пристойно одет, — говорил священник. — Сам подумай, что скажут люди, увидев, как их пастырь в трико и рубашке кутается в пелерину?

— Скажут, что ночью его оседлал дьявол, — задумчиво ответил кузнец.

— Ха… ха… ха! А ты шутник! — расхохотался священник и от полноты чувств крепко огрел его по спине.

Проворно бежали они по долине. В горном ущелье, где кипел первый бой, кузнец увидел на дороге черный чулок с зашитыми в него двумя еловыми шишками.

— Это дьявольские рога, которые ты у меня вырвал, — сказал священник. — Отнеси их домой и повесь возле оленьих.

И опять они дружно смеялись.

Потом священник извлек из кустов свою одежду. Разыскал он и символы своей епитимьи: шаль и шляпу. И только посоха не нашлось, потому что кузнец сломал его во время сражения.

— Ничего, — сказал кузнец. — Таких палок у меня хватает. Сегодня же вам сделаю. Да и козлиный рог найдется.

Они смеялись, дружно шагая вперед.

Ох, какое же занималось чудесное осеннее утро! Засияло солнце и позолотило пожелтевшие листья, а горные склоны вокруг искрились и трепетали.

— Разве не красиво? — расчувствовался священник.

— Красиво! — согласился кузнец. — Красоту хоть ложкой хлебай.

Но священнику не удалось насладиться вволю, потому что в церкви звонили уже во второй раз.

Почти у самой околицы кузнец многозначительно кашлянул.

— Ты чего? — остановился священник.

— Вот еще о чем бы хотел я спросить, — ответил кузнец. — Только скажите мне по правде и совести!

— А разве я когда-нибудь тебе лгал? Говори…

— Скажите, есть дьявол или его нету?

Священник рассмеялся и с силой хлопнул кузнеца по спине:

— А ты не так крепок в своей вере, как я считал. Есть дьявол!

— Да ну? — раскрыл рот кузнец.

— Есть! — подтвердил священник. — Но только для раззяв. А для таких удальцов, как мы с тобой, нету дьявола!

Наступил черед кузнеца расхохотаться от всей души, и теперь он хлопнул священника. Но поскольку ростом-то он был пониже, то и вышло, что хлопнул он его по той части тела, которую, по крайней мере когда речь идет о священниках, не годится называть настоящим именем.

— Э, так не пойдет, по заднице ты меня бить не будешь, — рассердился тот.

— Ладно, отдавайте обратно! — Кузнец послушно подставил спину.

И священник двинул его с такой силой, что тот чуть не вспахал носом дорогу. Восстановив равновесие, кузнец укоризненно посмотрел на него.

— А это тебе за то, что ты меня на совесть отделал в облике дьявола.

— Ладно, пускай! — рассмеялся кузнец. — Если по чести сказать, то и у меня все тело болит.

Они пожали друг другу руки и расстались. Но, прежде чем разойтись, твердо пообещали никому не рассказывать о событиях той ночи.

А в соседнем селе с утра до вечера люди толпились на поле цветущей гречихи. Ахали, охали, осеняли себя крестным знамением, опускались на колени и брали в горсть землю, нюхали ее и даже пробовали на язык. И притом болтали всякие глупости — такие неслыханные глупости, что мне даже вовсе не хочется о них упоминать, потому что я люблю свой Толминский край. И как не полюбить его, если жили там такие люди, как кузнец Фома!

Перевод со словенского А. Романенко.

Ранко Маринкович

РУКИ

Я видел их перед собой — заброшенные за спину над самым задом, они словно отдыхали одна в другой. Левая нежилась в объятиях Правой, более ловкой, сильной, умной и серьезной. Чуть было не сказал — и более старой, если бы не знал, что они родились в одно и то же время от одной и той же матери (разумеется, и от одного отца), больше того, и зачаты были в одно и то же время, и появились на свет с обоюдного желания отца и матери, которые оставили их вместо себя замешивать из земной коры корку хлеба.

Их породило желание, судорога, непостижимый ночной бред, затмение ума, и теперь они в обнимку бродят по свету, влюбленные, неразлучные. Одна в другой. Правая пальцами обняла Левую и несет ее осторожно и бережно, как собака несет в зубах щенка. А Левая, нежась в ее объятиях, шалит от нечего делать: ее большой палец скачет по кончикам других пальцев, она напевает: до-ре-ми-фа… фа-ми-ре-до… Потом выстукивает на пальцах марш, поет.

— Что ты делаешь? — спрашивает ее Правая.

— А что мне делать? Пою, — отвечает Левая.

— Поешь? А что ты поешь?

— До-ре-ми-фа и «Шагали, шагали…»

— «Шагали, шагали…»? Что за глупости? — говорит Правая с назидательной ухмылкой. — Разве ты солдат?

— А разве только солдаты поют «Шагали, шагали…»? Это и дети поют.

— Ты разве ребенок?

— Я не солдат и не ребенок, но почему мне нельзя петь? — уже в сердцах говорит Левая. — Вот все равно буду петь!

Я мала, но я умею

буквы мелкие читать

и писать их все умею, —

знает тот, кто хочет знать.

— Да ты же не умеешь писать! Ведешь себя, как избалованный ребенок, просто смешно, — серьезно говорит Правая.

— А что мне делать? Молчать и считать на пальцах, словно ростовщик?

— Может, ты хочешь сказать, что я занимаюсь ростовщичеством?

— Ты не считаешь на пальцах.

— А что же я делаю?

— Ты работаешь, вершишь дела и действуешь, как сказал какой-то безграмотный болван задолго до меня.

— Откуда ты знаешь, что это сказал болван? Ведь ты не умеешь читать!

— И ты не умеешь читать!

— Я умею писать.

— А читать не умеешь!

— Я хоть умею переворачивать страницы, а ты и на это не способна. Ты только и можешь, что держать книгу, пока я листаю. Он читает, я листаю, а ты, как подставка, держишь. Вот и все. Ты и в книгу-то никогда не заглядывала. Ты различаешь книги только по весу и понятия не имеешь о том, что в них.

— Я тоже умею перелистывать! А будь Он левшой, я научилась бы и писать!

— Писать? Конечно. Но как?

— Так же, как и ты. А может, и получше. Будь Он левшой, я все умела бы не хуже тебя, если не лучше!

— Ты научилась бы водить марионеток?

— Научилась бы.

— И рисовать?