Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Не хочешь? А есть ли хоть одно столетие, которое бы ты не исполосовала ножами и не изрешетила пулями? Это были не слова, это было дело твоей пятерни.

— Сначала было слово.

— Да, по Евангелию от Иоанна. А что бы сделали слова без тебя? Слова ссорились бы, слова били бы по словам, падали бы побежденные слова, и кто бы от этого страдал?

— Честь.

— Честь? Чья честь? Растолкуй мне это рыцарское слово. Неужто твоя честь? Что ты называешь честью? Когда у тебя начинает чесаться ладонь, учащенно биться пульс, когда пальцы начинают дрожать, судорожно ища рукоятку ножа, — это честь? Когда ты крестным знамением призываешь милость божью на пушечное жерло — это честь? Когда ты тремя пальцами держишь ручку, несущую смерть, — это честь?

— Ручку? Какую ручку?

— Авторучку судьи полевого суда. Неужто забыла? Он сидел перед нами, его взяли за какие-то там слова. Не за дело рук, а за слова. Тебя не интересовало, какие слова слетели у него с языка, ты просто констатировала факт. Он признался, и этого для тебя было достаточно. Он смертельно побледнел, и губы у него дрожали, как от стужи. Он считал свои последние секунды… Он смотрел на тебя с ужасом, он следил за каждым движением твоих пальцев, словно самое их движение уже могло убить его.

Тебя называли тогда Железной и Кровавой. Иридий на острие твоего золотого пера стерся от убийств. Этот маленький шарик из благородного металла капризно разгуливал по бумаге, словно ему скучно было на неинтересном и утомительном заседании, и Он коротал время, выписывая какие-то якобы китайские иероглифы и рисуя идиллический домик с садиком и забором и даже со струйкой дыма над крышей. И этот твой иридий, этак разгуливая, уничтожал идиллический домик с садиком и забором, уничтожал одним залпом, и от всей этой идиллии оставался лишь дым из винтовочных стволов…

Ты уж взяла «паркер» тремя своими пресловутыми пальцами и решительно легла на бумагу. Я прыгнула на тебя и, не зная, что делать, принялась счищать чернильное пятно с указательного пальца. Счищая его, я говорила тебе: «Ну, что он тебе сделал? Смотри, как он побледнел, как дрожит, неужели тебе мало этого? Он вслушивается в последние биения своего сердца и считает… Не мешай ему!»

«Биение сердца»? Он думает, как бы ему выпутаться, дорогая моя! Какое сердце? Он хочет разжалобить нас своим несчастным видом. Ты уже попалась на эту удочку, но я не попадусь. Знаю я эти фокусы!

Ты называла фокусами ужас человека, поспорившего с самим собой, успеет ли он сосчитать до трехсот…

Ты снова взяла перо и легла на бумагу.

«Вздрогни хоть сейчас! Неужели ты не способна вздрогнуть? Ведь нельзя не задрожать, а ты так спокойна, словно ставишь «неуд» ученику на экзамене».

«Мне не из-за чего дрожать. Я выполняю свой долг».

И ты начала писать, неторопливо и старательно, каллиграфически выводя свое знаменитое «С», первую букву насильственной и злодейской смерти.

«Подожди! Смотри, как он считает. Как он спешит досчитать до своих трехсот. Не мешай ему!»

«Я обязана помешать».

«Почему обязана? Он остановится сам. Еще никто не считал до бесконечности. Ведь это всего лишь разница в числах, в сравнении с бесконечностью она совершенно несущественна».

«Для нас существенна. Мы живем не в бесконечности. Мы живем на земле».

Слово «бесконечность» ты произнесла как бы в кавычках, иронически, а о земле говорила с наглым самодовольством ноги, отбивающей строевой шаг.

«Именно потому, что ты живешь на земле, что у тебя только пять пальцев, а иногда даже и пяти нет, оставь ему руки, они ничем перед тобой не провинились. Руки не говорили, говорил язык».

«Говорили и руки и язык! Он весь говорил!»

«И руки говорили? Нет, это ты лжешь! Они не говорили! Посмотри, как они испуганы и безобидны, как они обнимают и сжимают друг друга в последнем объятии. Они прощаются. Они вспоминают детство и плачут. Они вспоминают свои игры, сломанные игрушки, птиц, рогатки, разбитые стекла, пролитые чернила, ножницы, змеев и чернозем под ногтями. Они все еще помнят, несчастные, о наказании законоучителя за мелкие грехи в укромных местечках. Оставь в покое руки. Уколи ему язык иглой, как ребенку, произнесшему нехорошие слова, но рук не трогай! Они невиновны!»

«Невиновны? Ты с ума сошла! Они-то больше всего виноваты!»

«Руки больше всего виноваты? Разве не язык говорил?»

«Говорил язык, а они подтверждали…»

«Подтверждали? Как…»

«Как? Как? Нужно было схватить язык, загнать его в рот и не выпускать оттуда. Словом, заткнуть пасть! А они лукаво забрались в карманы. Значит, были согласны!»

«Согласны? С чем?»

«С чем? С оскорблениями!»

«А кого он оскорбил?»

«Кого? Нашу честь».

«Ах, честь! Вот эту, на рукаве?»

«На рукаве? Что на рукаве?»

«Честь на рукаве».

«Какая честь на рукаве?»

«А разве на твоем рукаве срам? Эти огненные стрелы, эта бомба, этот сноп прутьев с топором, эта свастика — разве это срам?»

«Нет, это честь!»

«Ага, значит, честь на рукаве! И он оскорбил эту честь. Сказал, что с него хватит этих стрел и бомб, этих топоров и свастик, что с него всего хватит!»

«Ну, а разве этого мало?»

«Мало».

«Оплевать честь — это мало?»

«Мало. Ведь у твоей чести есть и стрелы, и бомбы, и топор, и даже крест, а у его чести только два кукиша в кармане!»

«Его чести? А разве у него есть честь?»

«А почему бы ему не иметь чести? Разве он не может ее иметь?»

«Не может!»

«Да, конечно, твоя более заметна. Она расшита золотом и шелком, она с вызывающей наглостью ходит по городу, а его — ходит по комнате, мечется взаперти, как безумная, забирается на чердак, вылезает на крышу, сгорая от желания крикнуть на весь мир о нанесенном ему оскорблении…»

«Оскорблении?»

«Оскорблении, которое нанесла ему твоя Шелковая и Золотая. И вот результат всего этого — несколько неразборчивых слов и два кукиша в кармане».

«Ей-богу, ты сама становишься подозрительной!»

«Подозрительной? Верно, я тоже показываю кукиш, но только от зависти. Впрочем, мне кажется, он тебе приносит счастье, как веревка повешенного. Береги его, как свою честь.

А теперь вперед! Во имя прутьев с топором и свастики, пиши! Погуби его руки! Будь у него в самом деле честь, он не показывал бы кукиш. Ты права! Я не буду тебе препятствовать!»

И ты каллиграфическим почерком дописала к своему «С» еще пять букв, необходимых для Смерти. И не задрожала.

В тот же вечер (ты даже не умылась)