Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Они так вошли в работу, что почти забыли, что сочинение задано сыну, а не им. Между тем было уже поздно, шел двенадцатый час, обоим хотелось спать. Глаза слипались.

— К черту! — рассердился отец. — Задают сочинения на какие-то немыслимые темы! Хватит на сегодня. Пошли спать.

— А Миша? — вспомнила мать про сына. — Как же быть с сочинением? С чем он завтра пойдет в школу?

— Утром посмотрим. С тем, что он сам написал! Или оставим его дома и скажем, что он заболел. Мне кажется, это будет по-товарищески, хоть в сочинении об этом и не напишешь.

Перевод с сербскохорватского Т. Вирты.

Чамил Сиярич

КАМЕНЬ

Это было просто блаженство — умыться у нашего деревенского ключа и потом, умытым и освежившимся, сидеть в тени одного из нависших над ним старых разросшихся деревьев. А еще большее блаженство — оттуда, из прохлады под деревом, лежа в мягкой зеленой траве, смотреть на воду, как она льется в каменный желоб, как с ветвей пугливо слетает птица, скачет по мокрому камню, пьет, окуная клюв в воду, а затем отряхнет намокшие крылья и упорхнет. Иной раз их прилетает с десяток — тогда я не шевелюсь, не дышу — пусть птицы напьются вволю. А они, расхрабрившись, прыгают по желобу и вокруг него по мокрым сверкающим камням и чего только не выделывают в эти несколько минут своими крылышками, плещутся в воде, и вдруг, вспугнутые кто знает чем, взовьются и исчезнут в вышине, среди листьев.

Я поднял голову — посмотреть, что их так напугало, и сам испугался того, что увидел: к роднику шел человек. На плечах он нес длинный плоский камень, продев голову в большое отверстие посередине. Голова торчала над камнем, а внизу, под камнем, сгибалось тело. Непонятный человек приближался ко мне и к воде. Я приподнялся, опираясь на локти, и смотрю на него во все глаза. То на старую лысую голову, то на камень, лежащий у него на плечах, то меряю его с головы до ног и спрашиваю себя: как же ему, бедняге, напиться воды с таким камнем или как вытащить голову, если он захочет скинуть его с плеч. И я приподнялся еще выше — поглядеть, что он будет делать.

Он подошел к роднику, остановился и долго глядел на льющуюся воду, потом попытался напиться, но не смог. Тяжелый камень давил на шею, голова клонилась книзу. И ему никак не удавалось подставить рот под струю. Он долго бился, наконец опустился с грузом на тощих плечах на колени в траву, медленно сперва сел, потом лег, вытащил из отверстия в камне сухую лысую голову и осторожно опустил камень на землю. Освободившись от бремени, посидел, отдышался и тогда уже напился воды.

Я выглянул из-под дерева и спросил:

— Ты кто?

Он обернулся и, пристально всматриваясь в меня, проговорил:

— Есть все-таки бог на небе. Вот, малый, кстати ты здесь оказался. Поможешь мне поднять камень на плечи, пришлось его снять — пить хотелось — а одному не поднять. Поможешь?

Он отер платком пот с лица, сложил и спрятал его за пояс. Он ждал моего ответа, но я не ответил. Просто встал и подошел ближе посмотреть на камень и на этого человека и увидел, что камень и человек во многом похожи друг на друга, а больше всего старостью. Время отпечатало на них долгие годы и дни, долго их терло, так что голова старика стала похожа на поросший мхом надгробный камень, который много лет поливало дождем, било градом, секло морозом, как и положено надгробному камню. Мне не пришло в голову, что каменная плита, лежащая рядом с ним, — надгробие, но он так сказал, и я подумал: да тут не один памятник, а сразу два, и второй — это ты, счастливый путник. Никогда раньше не случалось, чтобы, встретив путника у нашего ключа, вспомнить вдруг о кладбище или могиле. Тут никогда не ощущалась печаль — только быстротечность: приходят и уходят путники, приходит и уходит вода…

Я поздоровался, а потом, точно книгу, стал разглядывать камень.

Он был длинный — аршина два и шириной в полтора аршина. Теперь было ясно, это могильный камень, я видел такие камни с прорубленными отверстиями на кладбище и думал: их прорубили ночью, чтоб просунуть руку и обворовать мертвеца.

— Нашел что-нибудь? — спросил я, глядя на дыру в камне.

— Кто? — отозвался он, явно обрадованный, когда я начал разговор.

— Ведь камень могильный, да?

— Да, — подтвердил он.

— Я спрашиваю, тот, кто пробил дырку… нашел деньги?

Он посмотрел на меня с изумлением, и я, пытаясь оправдаться, пояснил:

— Люди пробивают надгробья и что-то там находят.

Тут он едва не вскрикнул.

— Так потому я и ношу этот камень и буду носить, покуда жив; по всему свету буду носить — от села к селу, от города к городу, от человека к человеку, пока останется хоть одна душа на земле и пока я останусь, мой милый, я и этот камень, который ты видишь. А известно ли тебе, милый, что это за камень? Неизвестно. Тогда садись рядом со мной и камнем и слушай, слушай, слушай, словно перед тобой учитель, а вот этот камень — книга. Это самая мудрая книга из всех, какие я видел, а я видел много книг, и мудрых, и глупых, и сам стал из-за них и мудрый, и глупый, то такой, то сякой, в зависимости от того, какие люди вокруг. Из-за них, милый, я и ношу этот камень, я тебе уже говорил, и буду носить, пока жив. А умру — пусть другой носит, и это даст ему радость. Видишь, что на нем выбито? — спросил он, указывая на резьбу на камне. — Три арабских слова. Они читаются так: «Ла хамелту шеен» — «Я ничего не взял». Написал их человек, что лежал под этим камнем, а перед смертью приказал: когда положат его в могилу, высунуть в дыру его руку, чтоб все видели: он ничего не взял.

Это не конец, а только начало истории, которую я хочу тебе рассказать, — продолжал он, глядя на арабские буквы на камне, с которых и я не сводил глаз, и говорил, словно читал какую-то книгу. — Среди нас… тех, кого греет солнце небесное, есть всякие, и такие и сякие, но эти три слова на камне имеют силу для всех, и для тех и для других: больше людям и не надо слов, хватит этих: «Я ничего не взял!»

Он был важный царский сановник, тот, кто их написал,