Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

и владел множеством сел и тремя городами, и дорогами через эти села и города, и мостами через реки, протекавшие по тому краю, — все было в его руках, одна из которых, мертвая и иссохшая, торчала из могилы сквозь дыру в камне, говоря всему свету: глядите, я пустая… Звали его не то Мульким, не то Мурзель, не то еще как-то, теперь уже никто не знает, как его звали, — имена людей забываются, если они где-то не записаны. Все, что не записано, забывается. Уходит в забвение. Словно его и не было. Но этот человек был. И был у него дворец, он стоял в Дубнице. Тогда Дубница была городом, а теперь уже нет ни Дубницы, ни тем более дворца, осталось только большое кладбище, и камень этот оттуда, с того кладбища. Никто уже там не бывает, не читает надпись — а надо, чтобы ее читали, до тех пор читали, пока по земле ходит хоть один человек.

Мы ведь живем среди людей. Среди таких людей и этаких — среди всяких, я тебе уже объяснял. Оговорили его люди, того, кого звали Мульким, или Мурзель, или как там еще, а он был важный царский сановник. Пришли к царю и говорят: «Твой наместник в Дубнице все разграбил, все, что было в его руках, — столько-то сел и три города. Дворец его набит золотом, народ он притесняет люто, терпеть больше нет возможности, смилуйся, царь». И присягнули, что все это правда, и припали к царским стопам, как положено припадать к царским стопам, когда просят у царя «катал фирман» — смертный приговор.

И вот пришли царские слуги в Дубницу, к Мулькиму, или Мурзелю, или как там его звали — имена людей не удерживаются в памяти, если они не записаны, все, что не записано, забывается, — пришли и говорят, кто они такие, откуда, зачем пожаловали, и велели отворить свой дворец, показать, что у него там есть.

И Мульким или Мурзель, все равно, как его звали, взял ключи и пошел с ними. Ну, с благословения божьего, лязгнул ключ, палата во дворце ведь не одна, целый ряд их, и все выходят на одну сторону — много дверей придется отпирать. Толкнули первую — царские слуги прямо глаза выпучили от нетерпения: сейчас засверкает золото, сейчас все увидят, сколько награблено, подтвердится обвинение. Только нет, палата стояла пустая, напрасно они таращились в пустоту, ничего не сверкало — ни золото, ни серебро, ни жемчуг, голые стены, пол да паутина. «Ну что же, — сказали царские слуги, — нет в этой палате, стало быть, есть в другой. Отпирай следующую». Лязгнул ключ, отпирает Мульким вторую — а там то же, что и в первой: голые стены, пол да паутина.

«Открывай, открывай все подряд». Он отпер третью и все подряд — всюду пусто, нигде ничего не сверкает. И так до самой последней палаты. А перед последней остановился он и говорит: «Эту дверь я не отопру. Этой палаты вам не видать!» И крепко сигал ключ в руке. Раз не хочет отпирать, значит точно уж там все, что они ищут, — награбленное золото, серебро, бесчисленные дукаты, все, из-за чего ему вынесли «катал фирман», — и снова велят отпирать, а он отказывается наотрез и все крепче сжимает ключ в руке, никому не дает.

И тогда ему подали царский подарок — обшитый сукном ларец необыкновенной красоты — никто ничего красивой не видел. И говорят: открой, это тебе от царя.

Он открыл и видит: в ларце веревка шелковая, для него свитая, чтобы он повесился. Он глядит на веревку, а ключ не отдает и никого к двери не подпускает. Но ларец принял, раз его царь послал, и говорит царским слугам, пусть его оставят ненадолго — подготовиться к тому, что велел царь. Те ушли.

Немного ему понадобилось времени, чтоб написать три коротких арабских слова, приказать слугам вырезать их на камне и пробить в нем отверстие для руки, дабы всем после его смерти было видно: она пустая.

Вынули ключ из его мертвых рук царские слуги, подошли к двери, которой он не желал отпирать. Сейчас засверкают сокровища, те, что перечислены в доносах царю: полная палата золота и серебра, отнятого у народа, смилуйся, царь. Только ключ повернуть, дверь толкнуть. Так и сделали, толкнули дверь — перед ними палата. А сокровища? Где золото, где серебро? Ничего нет, пусто, только лежат на полу лямки. Те, что надевают на спину хамалы[46], когда таскают грузы. Вот и все, что нашли в последней палате, больше ничего: правда, еще паутину в углах.

Царские слуги глядят на лямки и дивятся: как же так, для того, что ли, они проделали такой путь — увидеть лямки носильщика! Как же так! А уста Мулькима или Мурзеля, все равно, как его там звали, были мертвы, да и были бы не мертвы, все равно б молчали. Много тайн хранят уста и мертвые, и живые, но эта тайна открылась. Ее знал слуга Мулькима, тот, что помогал ему одеваться и раздеваться и мыл ему перед сном ноги. Звали его Ибиш, или Дурмиш, или еще как-то. Так вот Дурмиш или Ибиш взялся похоронить своего господина — снял с его шеи шелковую веревку, которую прислал царь, а царские слуги стоят вокруг и смотрят, как он накрывает его камнем, как в отверстие камня, вот этого, что мы с тобой видим, продевает мертвую руку с пустой, повернутой вверх ладонью, а на камне выбита надпись: «Я ничего не взял». Глядят царские слуги на лямки и спрашивают: «Что это?» А он, Дурмиш, отвечает: «Да простит меня мой покойный господин, я скажу вам. Мой покойный господин был когда-то молодым, молодым и сильным, но таким бедным, что ему ничего не оставалось, как сделать себе лямки и наняться в хамалы. А когда счастье взяло его за руку и вывело на другую дорогу, он свои лямки не забросил, он никогда с ними не расставался, и перед тем, как что-либо сделать, приказать, решить, осудить или присудить, он прежде всего приходил в палату, где хранились его лямки, — посмотреть на них и припомнить, кем он был, чтобы никогда не забывать об этом».

Вот какие слова сказал Дурмиш царским слугам, а уж что они сказали царю, того никто не знает. Годы проходили и уходили, а с ними и цари и люди — только кладбище росло и трава на нем… А из травы, с камня кричит надпись: я чист, я ничего в этот мир не принес, ничего не взял, ничего не унес. Потом