Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

в бытность мою студентом занималась репетиторством, была хорошим мужем и отцом. Та же, что некогда предавалась азартным играм, временами нарушала размеренность моей жизни. Именно она в свое время грозила сделать из меня авантюриста. Спасла меня болезнь сердца. В институте я выучил немецкий и английский, читал захватывающие романы. А это всегда оставляет след в характере человека. Реальная жизнь требовала одного, воображение влекло к другому. Милена была красавицей, и брак наш вырос из любви и страсти. К тому времени, когда у нее начались боли в области живота, страсть поутихла и любовь стала переходить в дружбу. Она знала, что иногда я изменяю ей, жестоко страдала, но ни разу не сказала мне ни слова. Когда она умерла — в страшных мучениях, но без единого стона, во мне что-то перевернулось, словно бы вместе с ней умерла часть меня. Я впал в летаргию. Часами сидел, тупо глядя перед собой. Но в эту самую пору я очень сблизился с дочерью. Она умела вовремя погладить меня по голове, потом тихим внимательным голосом, полным понимания и преданности, спросить о каком-нибудь пустяке. Просила помочь ей написать сочинение, кормила меня, водила гулять. Как-то в Граде, когда я улыбнулся какому-то ее замечанию, вдруг обняла меня и чмокнула в щеку. Она, никогда не пылавшая любовью к домашним делам, мурлыча песенку, мыла, убирала, чистила обувь. Часто подсовывала мне журналы со статьями о проблемах молодежи. Волей-неволей приходилось их читать и потом обсуждать с ней. Почему у молодежи на всех пяти континентах дурные склонности? Какие еще дурные склонности? Я смеялся. Только бы у нашей Элы не было дурных склонностей. Она повела меня в кино. Битники и всеотрицающие девицы. Молодежи в определенном возрасте свойственно подражать дурному. Поэтому американцы запретили гангстерские фильмы. Мы в свое время упивались Саниным и «Героем нашего времени», читали романы о ковбоях Макса Бранда и Бакстера Оуэна. И Тарзаном. Но разве это дурные примеры? Возможно, просто мятущиеся души. Откуда Эла все это знает? И мы в свое время выпивали, дрались, бегали за девчонками, не верили ни в бога, ни в черта и смеялись над всем, что проповедовала церковь. Это было тогда, а теперь настала пора джинсов, рок-н-ролла, хулиганов, черных свитеров, тунеядцев, черных кошек, красных собак, зеленых собак, экзистенциалистов, ангелов с замурзанными лицами. Эпоха переоценки ценностей, вспомнил я. Я припоминал свое ухарство, наши пьяные затеи, дерзкие выходки. Впрочем, Эла не знает, что я и сейчас хоть куда, когда хмель во мне бродит и будоражит воображение. Она звала меня назад в жизнь. Звала и дозвалась. Да и время сделало свое. Было просто смешно. Эла рассказывала мне о своих одноклассниках, которые угоняют машины. Я был ошарашен и в то же время рад, что она со мной откровенна. Было смешно, что она говорила, как зрелый, умудренный опытом человек, я же — как все понимающий хладнокровный битник. Я полушутя анализировал это на первый взгляд разрушительное начало в молодых людях, которое со временем превращается в свою противоположность. Избыток силы, жизнелюбие и затем — взрыв. Она взглядывала на меня с удивлением. Будто я сам причислял себя к молодому поколению мира или, по крайней мере, был его адвокатом. А я про себя думал: «Моя Эла никогда не будет угонять автомобили». Мы в свое время таскали в парке скамейки и бросали их в пруд, нанося тем самым ущерб, и все же стали людьми. Гораздо больше встревожился я, услышав от нее, что над ней смеются, потому что у нее еще не было парня. Но про себя подумал: «Ее доверие ко мне — признак твердости». Обычно она рассказывала мне об одноклассницах и подругах или о выходках одноклассников, которые уже пьют и курят. Рановато, говорил я и переводил разговор на здоровье. Эла развивалась, любо было на нее смотреть. Неожиданно я поймал себя на том, что принадлежу к отцам, которые гордятся своими подрастающими дочерьми. С возрастом, естественно, пришел интерес к моде. В один прекрасный день она вдруг отказалась идти в школу «в этих туфлях».

— Почему? — удивился я. — Вполне приличные, крепкие туфли!

— Да, но фасон допотопный. Таких уже никто не носит. Все надо мной смеются.

— Смеются? Как это смеются?

И еще все уже носят часы, у одной Элы нет. И над этим смеются. Опять смеются? Нет, за четыре-пять тысяч ей не нужны. С такими она не может показаться в школе. Засмеют. Какие же ей нужны? Хорошие. А сколько они стоят? Да восемнадцать, двадцать, двадцать пять тысяч.

— И у всех такие часы?

— Да.

— Гм, богатые у них родители.

— А мамины чулки со швом. Сейчас такие не носят. Засмеют. И плащ мамин устарел. Скажут: «Что, с матери сняла?» И станут смеяться.

Что такое? После революции богатые смеются над бедными? Раньше этого не было. А теперь есть. Теперь смеются. Я ворчал и тем не менее каждый раз уступал. Однако поклялся написать в журнал статью под названием: «После революции богатые смеются над бедными». Одной ее однокласснице дают по двести динаров в день на карманные расходы. Другому мать дает по две пачки сигарет, а отец — по триста динаров в день. У третьего есть мопед. У девушек дубленки, вечерние туалеты, косметика. Двое уже ездят на отцовских машинах. Эта едет на каникулы в Италию. Тот везет компанию на отцовскую дачу, а в последний раз они вчетвером выпили пятнадцать литров вина. Ну и ну. А кто такие их родители? Ремесленник, служащий, инженер. Скульптор. Несколько торговых работников. Торговка салатом. И смеются.

— Да, у одной девчонки на экскурсии было пять тысяч, а у меня несколько медяков. Я ела бутерброд, а они надо мной смеялись. У них почти все вещи заграничные.

— Заграничные? А если не заграничные, то смеются?

— Все спрашивают, сколько стоит то или это. И все цены знают. Их не проведешь. А потом смеются.

Я одел ее как мог. Когда она отправлялась на экскурсию, дал ей две тысячи. Она поцеловала меня в щеку. Меня грызло сознание, что за неделю я спустил около четырех тысяч. Дал на парикмахерскую. И на косметику. Ничего не попишешь, пора примириться с тем, что у меня взрослая дочь. И в самом деле, не успеешь оглянуться, как ей исполнится семнадцать-восемнадцать лет. А покамест я замечал, что, по мере того как она росла и расцветала, она все реже разговаривала со мной. И часто не бывала дома. Разумеется, она говорила мне, куда идет — то к подруге, то в кино. Пришлось купить