Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

мое пальто. Он исчез. Вихрем слетел я по лестнице, но парадная дверь была открыта. Он испарился, я был в пижаме. Только сейчас я почувствовал сердце. В рот набежала сладкая слюна. В груди, в горле, в голове стучало, дрожало, на мгновенье затихало и снова принималось стучать. С трудом переводя дыхание, взобрался я наверх. На всякий случай я поднялся до запертого чердака, а уж оттуда спустился в квартиру. Эла была в кухне — наскоро одетая, белая, как полотно, ее била дрожь. Она молча смотрела на меня, и я удивился, что на лице ее нет и тени страха, одна ненависть. Впервые в жизни. Я встал в дверях, потом сделал шаг к ней, опять остановился. Сердце у меня стучало. Несколько мгновений мы молча глядели друг на друга. До тех пор пока перед глазами у меня не возникла его фигура. Я порывисто повернулся, пошел к себе, оделся, отыскал пистолет покойного брата и принялся его осматривать. За звоном оружия я расслышал шорох в передней. Эла наблюдала за мной. Я вставил в револьвер заряд и вышел. Эла опять стояла в кухне.

Естественно скоро мне надоело искать парня по ночному городу. Я вернулся домой. Эла сидела на своей кровати. Когда я медленно подходил к ней, она сказала тихо и спокойно:

— Только не руками, папа, ты выбьешь мне зубы.

На столе лежала выбивалка для ковров. Я бил ее, бил до тех пор, пока к глазам не подступили слезы. Тут я взвыл, как волк, убежал к себе и зарылся лицом в одеяло.

На рассвете, проснувшись, я пошел к Эле. Она лежала одетая на застланной постели, скрестив на груди руки. Она загораживала ими лицо от моих ударов, они опухли и покраснели. В широко открытых глазах ни единой слезинки. На меня она не взглянула. Она знала, что я снова приду. Я подошел к гардеробу, распахнув его, спросил:

— Где его одежда?

— Он приходил за ней, — ответила Эла.

— Когда?

— Когда тебя не было.

— Неправда. Куда ты спрятала его одежду?

— Он приходил за ней.

Как же я раньше не вспомнил? У меня было бы его удостоверение.

— Куда ты спрятала его одежду?

— Он приходил за ней.

— Как его фамилия? Кто он?

— Не знаю.

— Не знаешь? Спишь с незнакомым человеком?

— Да.

Я обшарил всю квартиру и весь дом, — его одежда словно сквозь землю провалилась. Три дня из-за побоев она не ходила в школу. Лежала одетая, вперив взгляд в потолок. Отказывалась есть. На меня не смотрела, она ненавидела меня. Ненависть заменяла ей пищу. Я шатался по городу, сторонился людей, пил и спал. Через три дня Эла начала ходить в школу и есть, жизнь наша внешне пошла как прежде. Но только внешне. Говорили мы лишь о самом необходимом. Коротко и ясно. Приказав ей строго-настрого к девяти часам быть дома, я с головой ушел в работу. Она варила мне кофе и, не глядя, ставила передо мной. Чувства стыда она не испытывала. Напротив, в ней была какая-то незыблемая уверенность, величавое спокойствие праведника, презирающего своего мучителя, и даже, как это ни странно, своеобразное достоинство. Она как бы возвысилась надо мной, но меня это не рассердило, нет, скорее поколебало мою веру в непреложность насилия. Однако, вспоминая стройную фигуру с ножом в руке, я приходил в такое бешенство, что с наслаждением воспроизводил в своей памяти стук его костей об пол. Но самым поразительным было то, что я никак не мог представить себе его лицо. Все затмевала его нагота — тело без лица. И самое ужасное — нагота Элы. Я терзал себя до тошноты. Моя кровь, моя плоть. Чтоб я еще когда-нибудь имел женщину! Лучше умереть. Я проклял все свои страсти. Проклял устройство человеческого организма. Плавая в поту, я с почти маниакальным ужасом вспоминал то, что у меня было с Сеней. Сердце душило, потом ненадолго отпускало, я засыпал в кошмаре, и тут же приходили омерзительные сны. Тело жило по своим законам. Я просыпался с отвращением к самому себе, плюхался на пол, лежал долго, неподвижно, твердея от холода, мечтая заболеть. Но наши мечты не исполняются. Мне хотелось умереть. Бежать. Но ничего такого я не сделал. И Эла не сделала. В конце полугодия она не дала мне табель. Я сам взял его в ее портфеле. Обе двойки были исправлены. Раньше она прибежала бы ко мне на работу с этой вестью. Сейчас даже не показала табель. Она по-прежнему чистила мне ботинки, гладила брюки, готовила завтрак. Но разговаривать не желала.

— Я видел твой табель, Эла.

Молчание.

— Ты исправила обе двойки.

Опять молчание. Даже головой не кивнула.

— За это я купил тебе часы. Восемнадцать тысяч. Чтоб в школе над тобой не смеялись.

— Спасибо.

Тут я не выдержал и влепил ей пощечину. Она взглянула на меня с удивлением, разрыдалась и убежала в свою комнату. Ошарашенный, я пошел за ней, но на все мои попытки поговорить она отвечала:

— Оставь меня, оставь меня в покое, уйди, пожалуйста, уйди.

Я ушел. Будь жива ее мать, я бы через пять минут знал, в чем дело. А так… Одно хорошо — сразу заплакала… конечно, если уже не плакала без меня. Как же нам быть дальше? Часы валялись на полу. Я их не бросал. Эла тоже не бросала. Как они там очутились? Я поднял их и положил на стол. Может быть, и часы с отчаяния падают на пол?

Вечером того же дня я сидел в кафе «Европа». Теперь я припоминаю, что несколько раз я ловил на себе пристальные взгляды молодых людей, сидевших за соседним столиком. А когда я случайно взглянул на них, то не заметил на их лицах ничего, кроме полного безразличия. Я расплатился и ушел. У самого перекрестка кто-то догнал меня. Амон. Он шел в одном со мной направлении. Пошли вместе. Фонари, освещенные витрины. Яркие неоновые трубки. Неприятное мигание испорченной световой рекламы. Амон возвращался с репетиции в театре. Комедия. Люди любят веселые представления. Сейчас он торопится домой. У сына день рождения. Небольшое торжество в узком семейном кругу. Неужели еще где-то существует семейный круг. Разумеется, существует, почему бы нет? У Амона двое сыновей. Пятнадцать и семнадцать лет. Его беспокоит младший. Бледный, замкнутый, интересуется только книгами. Вечно воспаленные глаза, читает до поздней ночи. Спорт не любит. В школе есть танцевальный кружок, но ему никак не втолкуешь, что и танцы нужны в жизни. Учится средне. Учителя считают его странным мальчиком. Старший, у которого