Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

и полетел через него наземь. Все бросились на меня. Я замахал обеими руками, задел чью-то лохматую голову, множество рук вцепилось в меня, хватали за руки и за ноги; пыхтение и тихие ругательства. Я пытался оторваться от земли, но мы все куда-то покатились, на меня навалилось тяжелое тело, руки мне завели за спину, я не мог установить, сколько было этих чужих рук, это был многорукий полип; я почувствовал на своих руках веревку, удар по голове, из глаз посыпались искры, на голову мне кинули мешок и поволокли по земле, еще крепче затягивая на руках веревку. Потом меня подняли, посадили на какое-то твердое, тяжелое сиденье, привязали к спинке, веревка спустилась на ноги, туго обвилась вокруг них, и тут кто-то прошипел:

— Силен, черт!

С меня сняли мешок. Все делалось по заранее разработанному плану, поэтому меня ничуть не удивила картина, открывшаяся мне в свете двух или трех тусклых лампочек. На большом грязном нетесаном столе, дымя только что прикуренными сигаретами, сидели трое молодых ребят в свитерах. Глаза их были прикованы ко мне. Рядом — несколько бутылок и стаканов. Справа от меня, небрежно прислонясь к приставной лестнице без нижних перекладин, стоял огромный детина в черной кожанке. Слева на ящике, буквально утонув в своей нейлоновой куртке с меховым воротником, сидел парнишка, что вел машину. На полу валялись кирпичи и мусор. Пахло плесенью. Молчаливая пятерка. Я был привязан к большому массивному креслу.

— Что все это значит? — спросил я и тут же почувствовал боль в шее.

Никакого ответа. Незнакомые лица. Хмурые, серьезные и такие молодые! Двое из тех, что сидели на столе, просто красавцы. У парнишки на ящике нос великоват. Тот, что у лестницы, настоящий атлет. Он, конечно, знает свою силу. Прекрасно продуманный полукруг. Тот маленький был в кафе, за соседним столиком. Стало быть, они за мной следили. И когда мы шли с Амоном, несколько раз проезжала мимо машина. Тщательно подготовленная операция. Левый из троих на столе стряхнул на пол пепел, сделал глубокую затяжку и, вдыхая дым вместе со словами, медленно проговорил:

— Берк, ты знаешь кого-нибудь из нас?

Он мне «тыкал».

— Полагаю, что вопросы задавать должен я, — ответил я.

— Полагаешь. Скоро ты увидишь, что все пойдет не так, как ты, Берк, полагаешь. Знаешь кого-нибудь из нас?

Они и в самом деле уделили мне много внимания.

— Прежде всего я не помню, с каких пор мы на «ты».

Помещение пересекали пучки выбившегося откуда-то света.

— Не будь педантом. Кого ты знаешь?

Я не вправе их разочаровывать.

— В отдельности никого. Однако ж шпана вроде вас мне хорошо знакома.

Короткий смешок маленького. Молчание.

— Садись, Берк, двойка. Тереза, дай-ка ему одну горяченькую.

Тот, что стоял у лестницы, не спеша подошел ко мне. Из моих глаз посыпались искры. Крепкая рука. Я смотрел на того, кого называли Терезой. Держался он скорее смешно.

— Это и впрямь геройство, — сказал я и покачал головой.

Во всем, что здесь происходило, была какая-то предрешенность, какая бывает в сказках.

— Геройство отжило свой век, — сказал левый из троих на столе. — Геройство — это для шизиков. — Он выдохнул дым и продолжал: Знаешь кого-нибудь из нас, Берк? Погляди хорошенько. Только смотри, думай о своем здоровье, прежде чем рот открыть.

Средний нервно курил, пристально глядя на меня. Правый взял бутылку, опрокинул ее в высокий стакан чуть не до самого дна и, наливая, постепенно вытаскивал ее. Вино с урчанием лилось в стакан. Осушив стакан, он предложил его среднему, но тот коротко, нетерпеливо замотал головой.

— Ну, скажем, этого, — сказал левый, показывая на среднего. Тот с силой швырнул сигарету на пол и обратился ко мне:

— Такие восемнадцатикаратные болваны не стоят того, чтоб их помнили. Не станешь же ты, Берк, утверждать, что не знаешь меня, а?

В мгновение ока отгадка была найдена. Это тот самый парень, которого я застал у Элы. Мне сразу стало легче. По крайней мере, знаю, в чем дело. Но вместе с тем кровь вновь ударила мне в голову.

— Ты так быстро удрал, что я даже не успел тебя разглядеть как следует. И очень жалел об этом.

— Еще не так пожалеешь, Берк.

— Уголовники! — сказал я презрительно.

Средний крикнул Терезе:

— Врежь ему!

Парень справа от него покачал головой, и Тереза остался на месте.

— Тони, не стоит усыплять его сразу, — заметил правый.

Тони выругался по-сербски.

— Мать твою, Шериф, чей сегодня вечер — мой или твой?

Троих я уже знал по именам: Тереза, Тони, Шериф.

Немногим позднее я узнал, что маленького зовут Педро, левого — Мирт. Итак, полный интернационал.

— Как ты думаешь, Берк, почему мы здесь собрались?

— Потому что ходите в кино и читаете стодинаровую дешевку, Тони.

— А ты ее переводишь.

— То, что я перевожу, стоит дороже.

— Курва есть курва, сколько бы динаров она ни стоила. Знаешь, Берк, мне интересно, почему ты тогда взбесился. Я тебя всерьез спрашиваю. Какого черта ты распсиховался?

Все по плану.

— Сколько лет Эле? — спросил я.

В глаза мне ударил луч света.

— Если черномазый был для нее хорош, то чем плох я?

— Какой черномазый?

— А такой. Тот, что ее обработал в прошлом году.

— Врешь, сопляк.

— И не думаю. Ты слышал, Мирч, я вру!

Оба коротко засмеялись.

— Скажи-ка, Берк, почему ты тогда взбеленился?

— Мерзавцы. Вы себе представляете, во что это вам обойдется? Похищение. Угрозы. Нападение. Лишение свободы. Насилие. Дорого вы, ребятки, заплатите за этот цирк.

— Когда ты отсюда уйдешь, Берк, ты будешь думать по-другому. Ты хватил лишнего. Выйдут из тебя винные пары, и сам увидишь, насколько ты поумнел.

Правый наполнил стакан, протянул его левому и показал головой куда-то назад.

— Подзаправьтесь там.

Левый взял стакан и удалился. Кто там?

— Берк, может ты сам с Элой?

— Свинья!

— Нет, значит. Просто любящий папа?

— Прекратите вы наконец?

— Конечно, нет. И высокоморальный папа?

— Что ты знаешь о морали?

— Я? Ровным счетом ничего. Я о ней и не говорю никогда. Иных трепачей хлебом не корми, дай только поговорить: мораль то, мораль се.

— И что же, по-твоему, мораль?

— Ты сам знаешь, Берк. Великолепно знаешь. Ты у нас высоконравственный человек, примерный отец, сознательный гражданин. Ты и скажи.

— Мораль — это то, что вы топчете. На что плюете. Над чем смеетесь. Мораль — это то, что вас припрет к стенке, ребятки.

Тони с улыбкой повернулся к соседу:

— Видишь, Шериф, я говорил тебе, что мораль у него не для фасона. Он всерьез. Порядочный человек. Мы же топчем, плюем и так далее. Он бы никогда не