Даурия - Константин Федорович Седых

В праздничной пестрой толпе мелькали белые войлочные шапки караульских казаков, рыжие бороды здоровяков-староверов, соломенные шляпы украинцев, цветные рубахи цыган и синие далембовые курмы китайцев. Скрипели телеги, ржали лошади, хлопали бичами цыгане. Над базаром носились голуби. В церквах звонили колокола.

Северьян и Герасим прошли через весь базар, огляделись. Роман не отставал от них. За мучными лабазами пахло свеженакошенной травой, навозом. На крайней от дороги телеге стоял скуластый, с вислыми усами караулец. К задку телеги был привязан вороной конь. Караулец указывал на него кнутовищем и нараспев кричал:

– Кому строевого коня – ходи до меня!..

Конь был рослый и статный, с белой звездой на лбу. Гладкая шерсть его лоснилась на солнце. Герасим подошел к коню, проворно ощупал бабки и копыта. Потом потрогал крутой зашеек, надавил кулаком на левый пах и мимоходом заглянул в зубы. Караулец молча наблюдал за ним и, когда тот закончил осмотр, с видом превосходства осведомился:

– Ну как, хорош?

– Хорош воду возить.

– Ты, брат, оказывается, шутник, – захохотал караулец и замахнулся на Герасима бичом: – Давай уходи, пока я тебя через всю спину не вытянул.

– Не пори горячку, – погрозил ему Герасим, – меня не проведешь. Бракованный твой конь по двум статьям. На заднем копыте у него венечная трещина. Замазал ты ее варом, да плохо. А второго изъяна, хвати, так и сам не знаешь.

Караулец сразу присмирел и завял. С минуту он боролся с собой, потом расплылся в улыбке, завистливо похвалил Герасима:

– Ну и чертушко ты! У змеи, и у той ноги найдешь… Скажи-ка, что еще за изъян у коня?

– В голене правой передней ноги небольшая опухоль. Сейчас она махонькая, но ежели коня не поберечь – разрастется и воспаление даст. Прикладывай к ней горячие отруби, ежели никого не околпачишь сегодня.

– А с копытом что делать?

– Береги от мокра и грязи…

Пошли дальше. Внимание Романа привлек к себе светло-рыжий с волнистой гривой на обе стороны конь. Приглянулся конь и Герасиму. Он осмотрел его, ощупал и, не спросив цены, пошел прочь. Роман догнал его, раздраженно спросил:

– Неужто и этот негодный?

– С шулятной грыжей, паря, годных не бывает. А у этого застарелая. Надсади его самую малость – и готов.

Больше двадцати коней осмотрел Герасим, прежде чем остановил свой выбор на гнедом четырехлетке с горбатой сухой головой.

– Этот подойдет, – шепнул он Северьяну. – Ежели цена по тебе, покупай.

Роман услыхал и недовольно нахмурил брови. Конь ему не понравился. Был он какой-то угловатый, длинный и казался старше своего возраста. Пока отец запрашивал хозяина о цене, Роман с сердцем сказал Герасиму:

– С таким конем нас в улице на смех подымут. – Не брыкайся, паря, не придуривай. Гнедко хорош. Он как из цельного куска выкован. Такому в воинском деле цены нет. Пусти его погулять на месяц, и он тебе покажет себя. На тонконогих за таким не угонишься.

Хозяин гнедого оказался несговорчивым. Запросил цену и не сбавлял. Три раза отходили от него Улыбины и возвращались обратно. Рядились с божбой и руганью, хаяли коня с великим усердием. Всякий раз находил у него Герасим новые недостатки. Наконец хозяин сбавил десятку, и тогда ударили по рукам. Северьян достал бумажник. Когда отсчитывал деньги, руки его дрожали, и Роману было неприятно глядеть на него. Трижды пересчитав деньги, Северьян для верности дал пересчитать их Герасиму и только после этого с тяжелым вздохом вручил хозяину коня. Тот, в свою очередь, пересчитывал деньги до того, что вспотел.

Надев на коня улыбинской недоуздок, хозяин передал его повод Роману, прослезился и сказал:

– Бери, парень, владей. Ни в жизнь бы я с ним не расстался, да нужда пристигла. А конь такой, что ты мне не раз спасибо скажешь.

Спрыснуть покупку Северьян и Герасим снова зашли в харчевню. Когда поехали домой, Роману пришлось их силой усаживать в тарантас. В тарантасе Северьян все время лез целоваться к Герасиму. Только выехали за город, как он закричал на Романа:

– Остановись! – Роман остановил лошадей, спросил, в чем дело. – Слезай! – приказал отец. – Надо купленного в хомуте испытать. Запряги мне его коренным.

– Что ты, Северьян, – начал уговаривать его Герасим. – Так, паря, не делают. Не успел купить – и сразу в хомут. Ты его в свои ворота на поводу введи. А чтобы не тосковал он на новом месте – шелковый кушак в воротах расстели.

– Тогда давай я на него верхом сяду.

– Да ведь у нас седла нет.

– А я и без седла могу, – куражился Северьян, – я джигитовать умею. Я на смотрах призы завсегда брал.

– Ты лучше выпей еще маленько, – подал ему Герасим купленный про запас шкалик.

– И выпить могу… Я все могу, – тянул он, через силу ворочая языком. После добавочной выпивки его совсем развезло. Блаженно улыбаясь, привалился он к стенке тарантаса и попробовал петь. Но тут же уронил голову на грудь, вытянул ноги и начал высвистывать носом.

Герасим повернул его на бок, прикрыл ему голову и сказал Роману:

– Слаба ваша родова насчет вина.

– А ваша разве лучше?

– Сравнил тоже, – обиделся Герасим. – Я моложе был, так на спор тюрю из водки делал. Вылью, бывало, в миску две бутылки, накрошу туда хлеба, сверху перчиком сдобрю и хлебаю себе на здоровье.

Занятый своими мыслями, Роман усмехнулся, но ничего ему не ответил.

Дома их нетерпеливо дожидались. Сразу же после обеда Андрей Григорьевич вынес на крыльцо табуретку, уселся поудобнее и стал поглядывать на заречный хребет, по которому вилась дорога из Нерчинского Завода. Авдотья за день дважды гадала на сите. Оба раза сито, подвешенное на веревочке, повернулось по ходу солнца. Это предвещало удачу. Она повеселела и начала прибираться по дому. На закате ее позвал с крыльца Андрей Григорьевич.

– Кажись, едут, – сказал он. – Ну-ка, погляди давай, у тебя глаза поострее.

Авдотья прислонила к глазам ладонь, долго и пристально разглядывала спускавшуюся к Драгоценке тройку. Потом уверенно проговорила:

– Они. Купленного коня у оглобли ведут. Надо встречать.

Вернувшись в горницу, Авдотья принарядилась и, захватив с собой два шелковых кушака и ломоть ржаного хлеба, выбежала в ограду. Андрей Григорьевич широко распахнул ворота. Она расстелила по земле кушаки.

Роман лихо подкатил к воротам, круто осадил лошадей. Северьян и Герасим вылезли из тарантаса, приосанились. Андрей Григорьевич, прямой и торжественный, подошел к телеге, отвязал коня и повел его в ворота. Конь прошел в них, наступив на кушаки. Все обрадовались, оживленно заговорили. Примета была хорошая. Андрей Григорьевич скормил коню поданный Авдотьей ломоть, ласково потрепал его по шее.

– Суховат, но