Даурия - Константин Федорович Седых

Собрав всех семейных, приказал Андрей Григорьевич Роману вслух прочитать письмо. Унимая волнение, уткнулся Роман в торопливо написанные карандашом размашистые строки и не оторвался, пока не дочитал их до конца.

«Дорогой отец! – писал Василий. – Думал я, что повидаюсь наконец-то с тобой и дорогим моим братом Северьяном Андреевичем. Но случилось так, что в самую последнюю минуту конвойных, которые обещали мне это устроить, заменили другими. Предупредить вас об этом я уже не мог, а свидеться с вами мне так хотелось.

Я убежден, что вы считаете меня глубоко несчастным человеком. Но я по-своему счастлив и не жалуюсь на судьбу. Увозят меня от родимых мест далеко на север, а мне кажется, что я уезжаю навстречу самой лучшей весне моей жизни.

Судя по всему, что делается сейчас на белом свете, ссылка моя не будет долгой. В этом я твердо уверен и надеюсь, что еще встречусь с вами.

Крепко вас обнимаю и целую. Поклонитесь от меня Авдотье Петровне и племянникам моим Роману и Гавриилу Северьяновичам. Когда случится в жизни русского народа долгожданная перемена к лучшему, я не сомневаюсь, что они поймут и одобрят своего дядю. Тогда они узнают всю правду и обо мне и о многих, многих тысячах людей, которые томятся сегодня в тюрьмах и ссылке.

Еще раз всем вам низко кланяюсь, желаю здоровья и душевной твердости. Ваш Василий».

Прослушав письмо, Андрей Григорьевич взял его у Романа и долго молча разглядывал в нем каждую строчку.

– Долгожданная перемена в жизни… да еще и к лучшему… Узнают всю правду обо мне… о многих тысячах людей, которые томятся в тюрьмах… – повторил он то, что, видимо, более всего поразило его в этом письме, и задумался: «Что же это за правда такая, за которую его в тюрьму упрятали?..»

Потом бережно свернул, вложил в конверт и передал Северьяну:

– Спрячь его, сын, за божницу. Порадовал меня Васюха, шибко порадовал. Теперь я вижу, что с пути он не сбился. Свела его, видно, жизнь не с ворами и мошенниками, а с хорошими людьми. За правду, за народ муки приняли эти люди, дай им Господь здоровья. Теперь, если и не дождусь его, умру спокойно.

5

С войной торговые дела Чепалова пошли все хуже и хуже. Чем дальше затягивалась война, тем труднее приходилось доставать ему товары. Больше половины полок у него в магазине пустовало, а на остальных лежала никому не нужная заваль. Не было не только мануфактуры, даже керосин и сахар не всегда водились у Чепаловых. Уже не раз прикидывал купец, не лучше ли совсем прикрыть торговлю, да не соглашался на это Никифор, который время от времени, хоть и втридорога, умудрялся добывать кое-какой товар. Правда, всего в тридцати верстах была Маньчжурия. Китайские бакалейки на том берегу Аргуни ломились от всякой всячины и торговали с завидной бойкостью. Все приаргунские станицы носили шанхайскую далембу, пили, после закрытия монополек, цицикарский ханшин. Многие купцы, знакомые Чепаловым, смело продавали взамен русских китайские товары прямо с полок. Но Сергей Ильич долго считал контрабанду несолидным и недостойным для себя занятием. Так, по крайней мере, он говорил Никифору, который напрасно сулил ему от поездок за Аргунь золотые горы. На самом же деле купец боялся связанного с этим риска. Только осенью шестнадцатого года, когда Аргунь замерзла, решился он отправить Никифора за границу, строго-настрого наказав ему соблюдать осторожность. Для первого случая велел он ему купить кирпичный чай, а при встрече с таможенниками бросить его с воза и удирать. Съездил, однако, Никифор удачно, а по возвращении уверил отца, что быть контрабандистом дело немудреное. Охранялась граница плохо. От Абагайтуя до самой Стрелки, шутил Никифор, полтора таможенника, да и тех легко заставить смотреть на все сквозь пальцы, стоит лишь позолотить им руку.

Сначала купец контрабандные товары продавал только тем, на кого смело мог положиться. Держал он товары в зимовье под полом. Но скоро осмелел и начал сбывать в открытую все, что привозил Никифор. Дела его сразу заметно поправились, и с прежним хорошим настроением стал он похаживать по своей обширной усадьбе. На Святках пришлось ему пережить неприятную ночь. Только что вернулся Никифор из-за границы, как нагрянуло к ним с обыском таможенное начальство. От страха купец не мог сказать двух слов, когда вошел таможенный чиновник и солидным баском попросил его одеться и пройти с ним в магазин. Поскрипывая козловыми сапогами, обрывая с усов ледяные сосульки, прохаживался чиновник по столовой, пока купец дрожащими руками натягивал на себя одежду. Чиновник щурил на него свои маленькие, заплывшие глазки и нагло посмеивался в усы. Наконец купец оделся, но чиновник уходить из столовой не торопился, делая вид, что никак не может согреть озябшие на холоде руки. Купец сообразил, что это неспроста. Недолго думая повалился он чиновнику в ноги и стал упрашивать:

– Не губите, ваше благородие! Заставьте Бога молить за вас…

– Не могу-с, сударь! – прервал его чиновник. – Служба есть служба. Будьте добры встать.

Сложив руки за спиной, чиновник быстро повернулся к окну, словно увидел в расписанных морозом узорах нечто весьма интересное. Купец решил, что все пропало. С трудом подняв голову, взглянул он на чиновника с чувством полной обреченности. Но тут ему бросились в глаза занятые странной игрой холеные чиновничьи руки. Чиновник стоял к нему спиной. Правая, далеко вытянутая рука его, перехваченная в кисти левой, то и дело сжималась и разжималась.

Купец сразу повеселел, слез на его ресницах как не бывало. Он спокойно поднялся на ноги, для приличия громко охнув. Через минуту рука начальства, которая напоминала купцу зубастую щучью пасть, накрепко сжатая, величественно уплыла из-за спины, на мгновение задержалась у алчно сверкнувших глаз и немедленно опустилась в нагрудный карман. Когда чиновник повернулся к купцу, в лице его совершилась разительная перемена. Он добродушно посмеивался. Похлопав купца по плечу, ласково, нараспев проговорил:

– Уладим, все уладим…

«Еще бы не уладить. Ведь я тебе, голубчик, второпях сотенную сунул», – выругался про себя купец и, притворно улыбаясь, пригласил чиновника отужинать. За ужином, изрядно подвыпив, чиновник все время называл его «милым Сергеем Ильичом», а под конец откровенно сказал:

– Я ни минуты не сомневался, что мы сговоримся. Людей понимать я умею, выручить хорошего человека всегда непрочь.

Купец угрюмо слушал его и думал: «Выручил! Век бы ее не было, такой выручки». Чем дальше, тем больше он огорчался. По его расчетам выходило,