Даурия - Константин Федорович Седых

Поставив шкатулку на кадку с водой, подошел к вешалке. Через минуту, одетый в шубу, с револьвером в кармане и шкатулкой в руках, вышел он на крыльцо. Долго вглядывался в черную мглу ночи. По ограде, гремя проволокой, метался волкодав, из зимовья, донесся жалобный крик ягненка. Чепалов окликнул волкодава. Верный пес, приближаясь к хозяину, глухо и преданно зарычал.

Рычание волкодава, такое привычное, успокоило Чепалова.

– Ну, ну, сторожи, – ласково сказал он и пошел в зимовье.

Украшенная бахромой куржака низенькая дверь зимовья, раскрываясь, мяукнула жалобно, как котенок. Из темной и теплой глубины пахнуло острым запахом куриного помета. Сгрудившиеся у ворот ягнята метнулись прочь; забеспокоились захлопали крыльями куры.

Добравшись до печки, где стоял на кирпичном выступе оклеенный бумагой фонарь, Чепалов чиркнул спичку, зажег оплывший огарок свечи и тихо, чтобы не потушить огня, прикрыл фонарь. Фиолетовые тени причудливо метнулись от печи к двери и окну, притаились в углах.

На курятнике Чепалов взял увесистый колотун, насаженный на длинное топорище. Пройдя по зимовью, отодрал неплотно пригнанную широкую половицу, взялся за лопатку и принялся рыть талую влажную землю. Там и зарыл под шестой половицей от печки шкатулку, завернутую в старый брезент. Когда пошел из зимовья услышал, как, перегоняя один другого, запели первые петухи.

* * *

События в далеком Петрограде взбудоражили весь поселок. Большинство мунгаловцев явно не знало, как отнестись к случившемуся. Сергей Ильич и Каргин люто досадовали на царя за то, что отрекся он от престола. И когда их спрашивали, что теперь будет, они отвечали, что ждать добра не приходится. Кому-кому, а казакам нечего было жаловаться на царя. Каргин так и заявил об этом на сходке, когда зачитывал акт об отречении Николая Второго.

– Вон как! – в ответ на его слова усмехнулся Семен Зебережный. – Значит, вы с Чепаловым одних себя за казаков считаете. Это ведь только вам при царе жилось у нас припеваючи. А наш брат, бедняк, от царя хорошего не видел. Служили мы ему верой и правдой, а жили хуже последней собаки. Была, как говорится, слава-то казачья, а жизнь собачья. Может, хоть сейчас мы поживем по-людски, если, окромя царя, дадут еще по шапке купцам да атаманам.

– Значит, радуешься, Семен? – спросил его Каргин, багровый от злости.

– Нет, паря, пока еще не радуюсь. Погляжу, что дальше будет. А царя пусть жалеют другие, мне его не жалко. И не шибко его пожалеют все, кто по его милости четыре года в окопах вшей кормит или, как Василий Улыбин, в тюрьме сидит.

Каргин не нашелся, что ему возразить, но богатые казаки набросились с руганью на Семена.

– Будь другое время, так мы бы тебе показали! – грозили они. – Мы бы тебя из казаков в два счета вышибли.

– То-то и оно, что теперь у вас руки коротки! – крикнул им Семен, но, видя себя в одиночестве, перестал ругаться с ними и ушел со сходки.

По дороге догнал его запыхавшийся Северьян Улыбин.

– Зря ты, паря, богачей дразнишь, – сказал он ему с укором, – ведь оно неизвестно, куда еще все повернет. Может, завтра на место старого новый царь сядет. Оно, говорят, и так бывает.

– Ладно. Богачами ты меня не пугай, – сказал ему рассерженный Семен и сухо попрощался с ним.

6

Морозным и ясным вечером на побуревшем снегу у ворот этапа остановилась первая партия выпущенных на волю политических каторжан. Это были горнозерентуйцы. Ехали они все в вольной одежде, с красными флажками на каждой подводе. Когда разгоревшийся на бегу Роман, тяжело дыша, подходил к этапу, там уже было полно мунгаловцев. Казачки с Подгорной улицы, где жил народ победнее, наперебой угощали освобожденных яйцами, шаньгами и калачами. Все тесно сгрудились у подвод, только пожилые казаки подчеркнуто сторонились, настороженно приглядываясь к «политике». Никула Лопатин успел уже радостно прослезиться и, не вытирая мокрых щек, легко и непринужденно разговаривал с каторжанами. Ходил он между подводами довольный, как именинник.

Скоро на гнедом белоногом коне прискакал в этапу Елисей Каргин. Он был с револьвером и шашкой, со всеми крестами и медалями на крытом сукном полушубке. Четверо вооруженных понятых следовали за ним.

Тугим рывком остановил он взволнованного коротким пробегом лоснящегося коня. У ворот лежала только что сваленная в грязь пестрая часовая будка. С явным неудовольствием поглядел на нее Каргин, потом привстал на стременах и, чуть картавя, отрывисто гаркнул:

– Здравствуйте, господа!

Каргин не сомневался, что ему ответят дружно и радостно. И, поглаживая левой рукой свои густые холеные усы, он ждал ответа с холодным картинным достоинством. Так прошла секунда, другая, третья. И вдруг он увидел прямо перед собой очки в жестяной оправе, а за ними черные пасмурные глаза на пепельно-сером, без единой кровинки лице. В этих глазах с беспощадной ясностью прочитал он, что на сей раз жестоко ошибся. До слуха его донесся из поселка собачий лай. «Гляди ты, как тихо», – успел он подумать перед тем, как горячая угарная волна ударила ему в голову. Не зная, что предпринять, растерянно глядел Каргин вокруг себя, ничего не видя. Чувство стыда и обиды мутило сознание, покалывало в груди.

А черноглазый человек подошел тем временем к нему вплотную. Оранжевые искры заката вспыхивали и угасали в стеклах его очков. Приблизившись, человек поднял очки на лоб и с напускным удивлением воскликнул:

– Ба! Да никак сам господин атаман пожаловал! – И, помедлив, зло прокричал: – Здравия желаем, господин Нагайкин! Чего приказать изволите?

«Издевается, сволочь», – гневом обожгло Каргина. Пальцы его левой руки до хруста сжались на эфесе шашки, холодные мурашки забегали по спине. Через силу сдержавшись, он хрипло ответил:

– Нечего мне приказывать. Я встречать приехал, а не приказывать. И нечего тут из меня дурака строить.

– Нечего, говоришь, дурака строить?.. А шашки зачем, ружья зачем? – спросил человек и рвущимся голосом продолжал: – Чтобы встреча более теплой была, так, что ли? Ах ты, г-г-гусь!.. – Он словно задохнулся от бешенства и замолчал.

Каргин заметно побледнел. Потуже подбирая поводья, пристально глядя на очкастого, соображал: «С чего это он так разозлился? Вот беда-то! И дернул же меня черт ехать сюда. Как теперь выбраться?» Наконец притворно сладким голосом, никак не вязавшимся со злым выражением его мужественного лица, он сказал:

– Извините, пожалуйста. По дурности нашей это случилось! Не додумали. Мы сейчас уедем, ежели мешаем.

– Да, это будет самое лучшее, – совершенно спокойно сказал очкастый. С явным издевательством низко поклонился он атаману, повернулся и пошел прочь.