Даурия - Константин Федорович Седых

– Айда, ребята, по домам! Нечего нам здесь делать. Свобода! – И про себя грубо, похабно выругался.

А возле этапа на щербатый, заросший лишайниками валун, торчавший на рыжей проталине, поднялся немолодой изможденный человек. Он поздравил мунгаловцев с первой победой революции и горячо заговорил о том, как лучшие люди России боролись против царского самодержавия, гибли на каторге и в ссылке ради того, чтобы наступил радостный день свободы. Но речи своей он не закончил. Внезапно он тяжело закашлялся. Мокрый, изнурительный кашель глухо и долго клокотал в его горле. Впалая грудь ходила ходуном, на седых висках проступили липкие капли пота.

Многим сделалось не по себе. Роман глядел на седые реденькие волосы, на бледное, с запавшими глазами лицо бывшего каторжанина и думал: «Ничего мы не знали, не ведали, а рядом вон как мучились люди». Невольно мысли его перенеслись к дяде Василию, который отбывал ссылку в каком-то Вилюйске. И больше чем когда-либо захотелось ему увидеть живым и невредимым своего загадочного родственника. Уж кто, кто, а дядя его знает, почему убрали царя и куда повернет теперь жизнь.

На смену первому взошел на валун, стирая подошвами петушиные гребни лишайников, другой оратор, широкоскулый и русый. На нем каторга не оставила таких заметных следов, как на первом. Кривые толстые ноги его прочно стояли на камне. Так стоят только на зыбких палубах кораблей загорелые, обветренные матросы. В правой руке он тискал шапку-ушанку, левая, зажатая в кулак, металась над головой. И по этому кулаку, иссеченному синевой ветвистых, напрягшихся жил, в нем угадывался рабочий человек. Он стал рассказывать казакам о том, что произошло в России и чего будут добиваться революционеры-рабочие.

– Вот это человек! – искренне восхитился вслух Никула. – За семью замками сидел, а знает во сто раз больше нашего. Хвати, так и ваш Василий таким же стал, – обратился он к Роману и хотел добавить еще что-то, но на него зашикали, пихнули его под бок, и он замолчал.

Для многих казаков, слушавших речи горнозерентуйцев, суть происходящих в России событий была темна. Они слушали их с тревогой и недоумевали. И, когда расходились от этапа по домам, все тот же Никула, имея в виду второго из ораторов, восторженно сказал:

– Говорит, как бритвой режет! И остер же, видать. Нашего атамана вроде как бы цепником обозвал.

– Про цепных кобелей ничего не говорил. Это тебе, паря, должно быть, во сне приснилось, – возразил Никуле Иннокентий Кустов.

– Мало ли что не говорил! А по смыслу из Елисея самый настоящий цепник получается.

– Лучше цепником быть, чем пустолайкой вроде тебя, – рассердился Иннокентий.

Никула отмахнулся от него, как от назойливого слепня.

– Одно мне непонятно, – вернулся он опять к речам ораторов, – оба каторжника, оба за политику сидели, а говорят по-разному. Один все насчет красного солнышка свободы распинался, от радости на головах ходить призывал, а другой все ему наперекор говорил. Рано, говорит, праздновать. Еще, говорит, соленого до слез хватим, пока жить хорошо станем. Вот и пойми их! А что они на волю идут – от этого и мне радостно.

– Плакать тут надо, а не радоваться, – вмешался молчавший до этого Сергей Чепалов. – Свобода, она, может, и ничего, да зачем же каторгу распускать? До ветру скоро без ружья нельзя будет выйти. На каторге какого народу не было?

– Не медвежья ли хворость у тебя начинается? – засмеялся Семен Забережный.

– Тут зубы скалить нечего, – насупился Чепалов.

– А почем знать? На свой аршин всех не меряй. Может, она теперь только и начнется, настоящая жизнь. Заставят, может, вас, кровососов, хвосты поджать.

– Верно, – поддержал Семена Никула. – Кому тошно, а кому и радостно.

– Ты, Никула, чем радоваться, лучше долг бы мне отдал. Целый год двух рублей отдать не можешь. Хозяин! – бросил обидные слова Чепалов.

Он терпеть не мог, когда шли ему наперекор. Чтобы хоть как-нибудь доконать таких людей, настоять на своем, пускал он в ход все, чем можно было любого строптивца оглушить, как обухом. Сделал это он и с Никулой, который вдоволь сегодня намозолил ему глаза. Брезгливо дотронувшись рукавицами из лосины до засаленной, залепленной причудливыми заплатами Никулиной шубенки, он самодовольно расхохотался. Его дружно поддержали своим смехом богачи.

Обидевшись за Никулу, Роман не вытерпел, запальчиво крикнул:

– Что вы ржете над человеком? Много о себе думаете! Слышали, что на свете делается? Теперь вам очень просто могут рот заткнуть, – сказал он и свернул с дороги к своему дому.

Довольный его заступничеством, Никула поспешил за ним.

Богачи растерянно умолкли: чтобы Ромка Улыбин мог сказать им такое в глаза! Никогда раньше этого не бывало. Первым пришел в себя Платон Волокитин.

– Ну, слышали, как нынче разговаривают с нами? – заговорил он с хриплым придыханием. – Морду бы ему расквасить за такие разговоры, сопляку паршивому!

– Да, вырастил Северьян сына, – сказал Иннокентий Кустов. – Жалко, что убивали его, да не убили. Теперь от таких житья не будет.

– Про то и толкую, – вмешался в разговор Сергей Ильич. – А приедет вот его дядя-каторжник, так еще и не так эта голытьба распояшется. Надо бы нам собраться, потолковать.

– О чем это?

– А хотя бы вот о каторге.

– А чего она, каторга? Идет и пройдет себе, – сказал Иннокентий.

– Не скажи!.. – закипятился Чепалов. – Такая чертовщина добром не кончится. Теперь, гляди, надо закрываться пораньше наглухо да гостей ждать. Ежели еще уголовщину распустят, тогда заживо в гроб ложись. Я нынче себе под бок берданку положу.

– Этим не шибко делу поможешь, – усмехнулся Платон. – Тут надо о другом думать. Надо теперь на каждую ночь караул в улице ставить.

Все поддержали Платона. Толпа остановилась на буром плацу возле церкви, и Чепалов с Платоном пошли к Каргину требовать, чтобы послал он нарочных в станичный арсенал за винтовками.

7

Каргин лежал в горнице на широком, обитом коричневой кожей диване. От тревожных дум некуда было убежать и скрыться. Не прогнал этих дум и стакан китайского спирта, который, не переводя дух, выпил Каргин. Да, собственно говоря, и нечего было отмахиваться от всего, что лезло в голову. Нужно было думать.

Каргин понимал, что свержение царя всего лишь цветочки, а ягодки еще впереди будут. Он и раньше думал об этом, но окончательно поверить в это его заставили идущие на волю каторжане. И невеселые мысли бродили у него в голове: «Рассуждаю хорошо, а делаю глупость за глупостью. Ну за каким мне чертом нужно было ехать к этапу? Так нет же,