Даурия - Константин Федорович Седых

Я ведь понимаю, к чему твой вопрос, Григорий Александрович. Приходилось и мне слышать, что о нас говорят. Казакам, дескать, что – раздолье, не жизнь. Земли у них больше, а подати малые. А того многие не понимают, что казак своей кровью государевы подати всю жизнь платит. Случись война – и конец всему. От этого у нас и сирот и горькой нужды предостаточно. Я хоть и награжден от царя-батюшки первым в нашем войске Георгиевским крестом, а вот этой войны не одобряю. Хорошо, если бы теперь замирение вышло…

– Ну, этого еще пока не будет. Временное правительство, я слышал, намерено продолжать войну.

– А нельзя этому временному тоже по шапке дать? – вмешался в разговор Забережный. – Какого же черта таких министров к власти поставили?

– Конечно, семь бед – один ответ, – согласился с ним Андрей Григорьевич. – И чего это не додумали?

Рогов посмеивался, слушая казаков. Андрей Григорьевич опять обернулся к нему:

– Так замирения, значит, не ждать?

– Пока нет. Вот, когда выбросят из правительства капиталистов и помещиков, тогда у нас пойдет другой разговор.

– А кто это сделает?

– Рабочие сделают. Не сразу, а сделают. Поддержи их крестьянство и трудовое казачество, так капиталистов уже сейчас бы как ветром сдуло. Без драки, конечно, не обойдется. Только вот вы, казаки, не дайте себя одурачить, как в пятом году. Не на рабочих свои шашки острите, а вместе с рабочими, со всем народом вставайте против генералов, помещиков и капиталистов. Против всех, кто вас на трудящийся народ натравливает. Большевикам верьте, Ленину.

– Ленину? А кто он такой, Ленин-то?

Словно вспомнив самое приятное и значительное в своей жизни, Рогов улыбнулся мягкой и доброй улыбкой.

– Это, Андрей Григорьевич, самая светлая личность в России. Нет ему равных ни по уму, ни по знаниям. Всю свою жизнь он борется за правду, за хорошую жизнь для всех, у кого на руках мозоли.

Внимательно слушавший его Семен взглянул на свои широкие, в неистребимых мозолях ладони и, ничего не сказав, придвинулся поближе вместе со стулом.

– Гляди ты, куда замахнулся! – воскликнул Андрей Григорьевич. – И как это мы про такого человека ничего не слыхали?

– Ничего удивительного, – продолжал Рогов. – Таким людям при царе ходу не было. Чаще всего они всю свою жизнь за решеткой сидели или кандалами на этапах названивали. Владимир Ильич тоже не миновал этой доли. Ваша Сибирь-матушка давно знакома ему. Может быть, он и теперь, как ваш Василий, томился бы где-нибудь на далеком севере, если бы не обманул полицейских ищеек и не выбрался за границу. Оттуда он руководил нашей партией большевиков, которую создал из самых честных и смелых людей. Даже когда мы были на каторге, до нас доходил его голос. А теперь, когда самодержавие свергнуто, Ленин не усидит за границей ни одного дня. Приедет, и скоро вы услышите о нем.

– Эх, хоть бы раз послушать такого человека, – сразу же взволновался Забережный, – узнать, как нам с кривдой, нуждой и горем разделаться.

– Многое, дружище, можно узнать из книг Ленина, – сказал Рогов. – Написал он их за свою жизнь немало. И в каждой его книге великая правда о прошлом, настоящем и будущем.

– Книги мне не по зубам, – огорченно вздохнул Семен, – грамоте я отродясь не учился.

– А ты возьми да и научись.

– Возраст не тот, да и житуха не позволяет.

– Учиться никогда не поздно. Житуха… Разве я в лучшем положении находился? Я, брат, двенадцать самых лучших годов своей жизни на каторге загубил. Тяжко приходилось, а я все эти годы учился. Почти в темноте сидишь, бывало, а книги из рук не выпускаешь. Зато теперь нет для меня никаких мудреных грамот. И глаза мне открыли на многое книги и уму-разуму научили. Особенно Ленин…

– У тебя, видно, голова другая. Покрепче нашей.

– Дело не в голове, а в охоте, – усмехнулся Рогов. – Если захочешь, можешь и ты всякую грамоту одолеть. И я тебе очень советую учиться. Хоть и жалуешься ты на свою голову, а вижу я, что не чурбан она у тебя. – Положив руку на плечо Семена, он уже без улыбки, строго добавил: – Учись, брат, пригодится твоя грамотность нам при новой жизни.

– А с нами, с казаками, могут большевики ужиться? – спросил Андрей Григорьевич.

– С богатыми нет! – Голос дяди Гриши стал неожиданно жестким. – А с остальными почему не ужиться? Уживутся. И вот что я вам, дорогие мои, скажу. Вернутся ваши служивые с фронта тогда, когда в России придут к власти большевики. Я не пророк, но это мое слово вы запомните…

Разговор затянулся далеко за полночь. О многом спрашивали Улыбины и Семен дядю Гришу, многое порассказал он им. От него узнали они о вековечной народной борьбе с царями и боярами, с помещиками и капиталистами. Особенно удивил он хозяев, развернув перед ними историю их собственного сословия. Никак не думали они, что повелось казачество от уходивших на поиски счастья и вольной жизни крепостных мужиков, что были казаки первыми, кто подымался много раз в далекую старину за волю народную с острой саблей да меткой пищалью в руках.

Больше всех был взволнован и увлечен рассказами дяди Гриши Роман. Еще в двухклассном училище узнал он, что были на русской земле Разин и Пугачев. Но его учили там считать их ворами и душегубами. А они, оказывается, совсем другие. Подымали они народ на борьбу за лучшую долю. Дядя Гриша отзывался о них с уважением. И Роману было приятно это слушать и сознавать, что он сам казак. Особенно взволновали его слова дяди Гриши потому, что мунгаловцы были прямыми потомками сподвижников Пугачева, по двадцать лет отстрадавших на каторге. Про это слыхал Роман от отца и деда. И ему захотелось сказать об этом дяде Грише.

Долго не решался он заговорить. Но под конец не вытерпел и сказал из своего угла:

– А ведь наш-то поселок от пугачевцев повелся.

– Да что ты говоришь! – воскликнул Рогов. – Вот не думал, что с потомками пугачевцев постречаюсь. А это точно известно?

Андрей Григорьевич захохотал:

– Точнее некуда… Правду внук говорит. Вот у Семена прадед двадцать лет на Кличкинском руднике отбухал. По рассказам, крепкий старик был. Девяносто лет с лишним прожил. Когда я в Мунгаловский переехал, так его тут еще многие старики помнили… Да и у моего тестя покойника прадед с Яику был. Рваной ноздрей его звали. Был он, говорят, заклеймен, чтобы убежать не мог.

…Ночевать Рогов остался у Улыбиных. Постелили ему в горнице на полу. Андрей Григорьевич хотел уступить ему свою кровать, но