Даурия - Константин Федорович Седых

Однако подвыпивший Иннокентий пропустил мимо ушей это предупреждение. Он стукнул кулаком по столешнице, заорал:

– Не казаки вы! Вместо того чтобы германцев и турцев завоевать, домой разбежались. Ждали вас тут, таких-то. Вояки! Со смутьянами снюхались. Уговорили вас, а вы… Куда царя-то умыли? Бубновый туз вам в спину!

Никита кинулся к нему, норовя схватить его за горло:

– Ах ты, буржуй недобитый! Кровосос!..

– Кто буржуй? Ты это кого лаешь? – встал между ним и Иннокентием Платон Волокитин. Он поднял над головой тяжелые, как кузнечные молоты, кулаки и пригрозил: – Кто меня буржуем назовет, так вот этих кулаков отведает! Никита нагнулся, выхватил из-за голенища нож. Платон поднял над головой табурет, а Иннокентий испуганно бросился в запечье. Вспыхнул невообразимый гвалт. Крепкий суковатый пол горницы заходил ходуном. Выкручивая руки Платону и Никите, повисли на них разгоряченные люди. Никиту скрутили быстро. Но Платон, напружинив плечи, рванулся, и полетели во все стороны державшие его казаки.

– Платон! Брось дурака корчить! – перекрывая все голоса, прокричал Герасим.

Силач присмирел.

Никиту повели домой Тимофей Косых и Иван Гагарин. С порога, выдираясь из накинутой на плечи шинели, он, задыхаясь, прохрипел Иннокентию, попавшему ему на глаза:

– Попомнишь ты меня, лысая говядина! Я тебе не батрак, чтобы меня лаять, каторжником обзывать. Я себя не пожалею, а укорот тебе сделаю, на всю жизнь научу!

– Катись давай, катись… Разорался тут! Герой мне нашелся! – насмешливо бросил ему вдогонку Иннокентий.

Приведя Никиту домой, Тимофей Косых и Гагарин долго уговаривали его, чтобы он разделся и лег спать. Напуганная его видом жена, миловидная и застенчивая казачка, которую в поселке звали Натальей Никитихой, постелила ему постель. Рухнув мешком на кровать, Никита сказал:

– Ну ладно, спать так спать. Всю мне радость испортил этот косоротый Кеха. – И попросил жену: – Дай-ка мне воды, да со льдинками. Все нутро горит.

Наталья подала ему ковш ледяной воды. Никита выпил весь ковшик, запрокинул на подушку голову и уставился глазами в прогнувшийся, плохо выбеленный потолок. На правом виске у него билась синяя жилка да чуть подергивалось веко правого глаза.

– Ну, Никита, давай спи. А с Кехой мы завтра по-другому поговорим, – сказал ему, подымаясь уходить, Тимофей.

– Сон придет, так усну, а не придет – куролесить буду, – угрюмо отозвался Никита.

Тимофей и Гагарин, попрощавшись с Натальей, ушли.

Никита лежал с закрытыми глазами, закинув руки под голову, дышал неровно и часто. Наталья убавила в лампе огонь и стала расплетать свои волосы, глядясь в расколотое зеркало, висевшее на стене. Вдруг Никита сел на постели и обратился к ней:

– Наталья, ты меня любишь?

– Еще чего… Все еще не знаешь?

– Да как же ты меня можешь любить, ежели мне сегодня при всем честном народе в глаза наплевали, а я сдачи не дал?

– Не чуди, Никита, не чуди. Никто тебе в глаза не плевал.

– Ну, ежели не в глаза, так в душу наплевали А это в сто раз обиднее. Понимаешь?

Пересев с кровати на стул, Никита начал торопливо одеваться. Наталья метнулась к нему, схватила за руки.

– Отстань лучше, не то вперед Кехи пришибу! – прикрикнул на нее Никита.

Но Наталья продолжала держать его за руки и все старалась уговорить. Тогда он оттолкнул ее от себя с такой силой, что она ударилась головой об угол шкафа и упала на пол, потеряв сознание.

Схватив стоявшую в углу винтовку, Никита выбежал из избы.

От Косых, изрядно подвыпив, компания повалила в Подгорную улицу. Захмелевшие бабы мели подолами дорогу. Толстая в белой кашемировой шали казачка пустилась в пляс. За ней важно, как индюк, вышагивал Канашка Махраков, наигрывая на скрипке. А вслед за ними широко рассыпались по улице казаки.

На узком скользком проулке и повстречался бабам Никита. В руках у него блеснула в свете месяца винтовка. Канашка уронил из рук смычок и, обмирая от страха, залебезил перед ним:

– Никита Гаврилович, друг фарфоровый, заворачивай с нами догуливать.

– Вот прикончу кого надо, тогда на поминках и выпью.

Как овцы от волка, шарахнулись бабы от Никиты. Они так перепугались, что разбегались молча, боясь криком своим обратить на себя гнев Никиты.

Из-за угла, прямо на Никиту, споря с фронтовиками, вышли Иннокентий, Платон и другие старики.

– Кустов! – закричал Никита. – Молись Исусу!

Сверкнул огонь. Выстрел грохнул коротко и грозно. И не замерло еще гулкое эхо, как истошно заголосили бабы:

– Ой, ой, родимые!

– Убили-и!..

– Караул!..

Крякнул Иннокентий, словно удивленный чем-то, повернулся на одной ноге, как в удалой пляске, и опрокинулся навзничь, грабастая руками рыжий снег.

Другая, шальная пуля нашла далеко позади еще одного человека: попал под нее бравый Петрован Тонких.

Послав в студеное лунное небо раз за разом три торопливых выстрела, Никита бросился под бугор к Драгоценке. За ним гнались фронтовики.

Убитых подобрали, тяжко топая сапогами, занесли в дом Кустовых. Растрепанная Анна Васильевна с истошным воем упала на залитый липкой кровью труп мужа. Платон Волокитин сорвал со стены кустовскую берданку, с перекошенным злобой лицом придушенно сказал:

– Чего, старики, смотрите? Бить их надо, давить, как бешеных собак!..

Многочисленная родня убитых, хватая шашки, ружья и топоры, кинулась искать Никиту. Его растерзали бы на месте, но он успел скрыться. Прибежав домой, заседлал он коня и, не заходя в избу, не простившись с женой, ускакал из поселка неведомо куда. Наталья, подбежав к окну, увидела, как он выводил коня за ворота. Накинув на плечи шубейку, вылетела она за ограду, стала кричать:

– Никита!.. Да Никита же! Куда это ты?

Только звонкий гул карьера донесся в ответ. Ломая руки, стояла она у ворот и глядела в ту сторону, где замирал топот Никитиного коня.

– Убежал? – мрачно спросил подоспевший Платон. – Успел, гад… Ну ладно, другие за него ответят. Ты ответишь!.. – рванул он к себе Наталью.

Наталья рухнула на колени, схватилась за щегольские Платоновы сапоги.

– Платон Леонтьевич, голубчик… Я-то тут при чем? Смилуйся…

– Бей, чего смотришь! – крикнули из толпы.

– Не смей трогать бабу! – раздался властный окрик.

У ворот круто осадил коня Каргин. В правой руке у него блеснул оголенный клинок. Толпа шатнулась, глухо ворча.

– Вы это что, казаки? – спросил Каргин. – Вы с ума посходили? Над бабой издеваться вздумали… Герои, умники! Да отпусти ты ее, Платон, а не то… – Каргин взмахнул над головой клинком.

– Нашел за кого заступаться, – хрипло бросил Платон. Выпустив Наталью из рук, он выругался и пошел прочь.