Даурия - Константин Федорович Седых

Никула первым делом осведомился, как его здоровье, хороша ли охота и верно ли говорят про него, что одних медведей убил он штук сорок и сохатых не меньше. Капитоныч, плохо знавший Никулу, смерил его уничтожающим взглядом, ответил ему тремя словами на все вопросы и повернулся к нему спиной. Настоящий таежник, Капитоныч терпеть не мог болтливых людей. Тайга приучила его жить молча, иметь длинные ноги и короткий язык. «Балаболка, – подумал он про Никулу, – всех косуль распугает в лесу».

А Никула не унывал. Видя, что Капитоныч – старик непокладистый, обратил он свое внимание на Фильку и за каких-нибудь десять минут пересказал парню столько всякой всячины, что тот только глазами хлопал. В следующие десять минут выведал он у Фильки все подозерские новости, узнал Филькин возраст и даже фамилию его зазнобы.

В зимовье тянуло от каменки сухим жаром, пахло какими-то травами. Капитоныч расщедрился и сварил на ужин добрую половину косули. Сытно поужинав, охотники закурили. Капитоныч сполоснул котел из-под супа, повесил его на стену и вытащил заткнутый за кушак кисет. Набив трубку, повернулся он к Тимофею и, как бы извиняясь, сказал:

– А ведь я тебя, паря, хоть убей, не признаю. Ума не приложу, чьих ты будешь?

– Косых, – с готовностью отозвался Тимофей.

– Не Тимоха ли?

– Он самый.

– Отказаковался, значит!

Не дождавшись ответа, Капитоныч присел на чурбан перед каменкой, уставившись на радужный перелив углей. Тимофей попробовал разговориться с ним. На первый вопрос Капитоныч угрюмо пробормотал «угу», на второй ответил кивком головы, а третий совсем пропустил мимо ушей.

– У него, паря, от слова до слова коломенская верста. Не разговоришься, – шепнул Тимофею Семен. – Ты лучше скажи, верно ли насчет атамана Семенова слух идет? Есть ли такой на самом деле?

Получив утвердительный ответ, Семен сказал:

– Не дай Бог, паря, ежели он до наших мест дойдет.

– Не дойдет… А что такое? – волнение Семена невольно передалось Тимофею.

– Да ведь резня будет, настоящая резня.

– Это ты верно… Добра в таком разе не будет, – отозвался из своего угла Никула.

– Ты, может, Никула, что-нибудь знаешь?

– Ничего, паря, не знаю. Только видел я дома, как зачастили богачи друг к другу.

– Ну, это еще не беда, – сказал Тимофей. – Пусть только Семенов попробует сунуться в Забайкалье, дадут ему по носу. Не пойдут за ним казаки. Всем война надоела. Богачи кипятятся, да сила сейчас не у них.

– Нет, паря Тимоха, – возразил ему Семен, – с нашими богачами не так-то легко сладить. Верховодит у них Каргин, а это хитрюга, каких мало. В прошлом году приехали мостовцы к нам земли просить, а Каргин это дело так повернул, что с тех пор у нас даже многие бедняки горой за казачество стоят, богачей поддерживают. Ты это учти.

Утром, напившись чаю, охотники разделились по двое и разъехались в разные стороны. Тимофей и Роман пожелали быть вместе. Косули в это время года чаще всего держались на горных солнцепеках. По солнцепекам, укрытым от ветра, лес был реже и чище, снег мельче. По сравнению с падями и северными склонами хребтов было там заметно теплей. Теперь, в начале марта, снег уже местами сошел, и косули легко добывали свой корм. Перевалив через невысокий хребет на южную его сторону, Тимофей с Романом долго разглядывали лога, солнцепеки, распадки. Ехать решили падью вверх, где над синими зубцами леса лежала морозная мгла. Первых косуль увидел Роман. Рогатый гуран и четыре самки ходили по редколесью в залитом солнцем логу. Было до них не меньше двухсот сажен. Подъехать ближе было невозможно, косули обязательно заметили бы их и ушли.

– Давай отсюда стрелять, – сказал Тимофей.

Они быстро спешились, привязали лошадей. Уговорились, что Тимофей будет стрелять в гурана, Роман в ближнюю с края самку. Целились особенно старательно. Сквозь дым романовской берданы увидели, как косули широкими прыжками метнулись в лесную гриву и моментально скрылись из виду. Было не похоже, чтобы пули задели их. Но для верности решили все же проехать немного по следу. Оказалось, что все-таки одна пуля не пропала даром. На снегу, как рассыпанная брусника, алели капли крови. Ружья держали на изготовку, чтобы в крайнем случае стрелять с коней. Вдруг Роман показал рукой вперед и шепнул:

– Смотри, смотри… Лежит, голубушка. Видишь вон курчавую елку? Под ней и лежит.

Опять поспешно спрыгнули с седел. Тимофей никак не мог увидеть, где лежит косуля, и страшно горячился. Наконец увидел. Было до косули шагов сто, но второпях опять промахнулись. Косуля неловко запрыгала, силы оставляли ее. Тимофей успел передернуть затвор и выстрелить снова. Косуля рухнула в снег. Когда подъехали к ней, она вздрогнула, зашевелила тонкими и прямыми ушами, красивая головка ее тяжело оторвалась от снега. Черные ясные глаза, не мигая, уставились на людей. Было в них выражение такой безнадежности и мольбы, такие горькие-горькие дрожали в них слезинки, что у Романа защемило сердце. Тимофей вытащил из-за кушака нож. Роман не выдержал и отвернулся. Через минуту все было кончено. Вытирая с ножа кровь, Тимофей повернулся к Роману, спросил:

– Ну а ты что стоишь? Давай в торока вязать добычу. – Увидев лицо Романа, он рассмеялся: – Да ты никак того… росу пустить собираешься?

– Не могу я… Мутит меня. Ты на нее с ножом, а она глядит на тебя, и слезы у нее в глазах… Как есть человек, только говорить не может.

Тимофей перестал смеяться, сказал сердито:

– Вон ты какой жалостливый! А если бы на войну тебя?

Ему хотелось высмеять Романа, но он сдержался, вспомнив, что и сам когда-то, подстрелив первого селезня, отвернул ему голову с мукой и отвращением.

– На войне другое дело, – начал оправдываться Роман. – Там враги, там иначе нельзя…

– Ничего, не смущайся, – перебил его Тимофей, – я и сам когда-то такой был. Только давно это у меня прошло. Вот посидел три годика в окопах, так до тошноты нагляделся на человеческую кровь…

Он поднял косулю, перекинул ее через седло. Роман бросился ему помогать. Теперь, когда глаза косули помутнели и похолодели, он смог спокойно заглянуть в них.

– И что это со мной сделалось? – заговорил он с недоумением. – Теперь вот гляжу на косулю – и ничего, а тогда до слез проняло.

– На мертвого, брат, всегда легче смотреть, чем на умирающего, – отозвался Тимофей.

На зимовье они вернулись позже всех. В каменке снова трещал веселый огонь. Капитоныч с Филькой свежевали большого гурана на земляном полу зимовья, а Семен и Никула,